Остов

Это значит надо мной более нет господ, поскольку истребился последний враг свободы моей.

В комнатке так жарко и душно было натоплено, что Френсис отчетливо и во всей красе чувствовал теплые и густые запахи с кухни. Сегодня ему уже надо было прикрыть глаза, чтоб увидеть все это, хотя еще неделю назад они вставали перед ним сами. Рассыпчатый чуть неуклюжий, полный золотых нитей масла пастуший пирог с почти девичьим тестом и толстым слоем фарша. Туповатый и застигнутый врасплох ростбиф нежирный, но плотный, в котором мог искривиться нож. И, трепетный, совсем как живой пудинг, которого Френсис не чувствовал, но знал, что он там. И что он ждет только его. Многие понимают радость человека проснувшегося в шерстяных носках, с полными крови ступнями, мало знают счастье человека, засыпавшего последние четыре года в шерстяных носках и только сегодня проснувшегося без ледяных ног. Он мог позволить себе не надевать туфли – так тепло ему было. Френсис Крозье одевался. Сам. Но это было не слишком странно. Последние года два он вообще ложился спать не раздеваясь. Как только рубашка из доброго шотландского льна не пустила корни у него на спине? Их можно было бы съесть. А так он сменил ночную рубашку на весьма приятное к телу белье, явно не из парусины и, как заправский стрелок, попал в кальсоны, сменил шерсть ночну на шерсть дня, не забыл рассмотреть, каков он в новой сорочке с стоячим широким воротничком, завязал галстук. Один. Получилось очень хорошо и человек выглядел прилично, и чувствовал себя прилично и больше всего походил на умасленный корж после причастия. Френсис смог себе улыбнуться. Хлопки раздались, когда он застегивал сюртук. И Френсис ни секунды не был удивлен. Корнелиус Хикки сидел на полу, прислонившись к его кровати, сидел в той манере, что бывало сидят турки, и, наклонив набок голову, смотрел на него во все глаза и хлопал. –Капитан Крозье, сэр, он опять вырвался негодный! Мы и запирали и говорили, ничего не понимает, ничего не помогает, - крепкосбитая мисс Карлхарт вбежала в комнату явно из кухни – ее платье в полной мере хранило все те волшебные запахи разбудившие Френсиса с полчаса как,- Я просто не понимаю , как он смог проскользнуть… я говорила Джастину, ничему не верить и не открывать дверь до того как вы, капитан, позавтракаете, но он… – Зачем же так сурово? Мистеру Хикки тоже бывает скучно. И ему тоже пора завтракать. Корнелиус чуть-чуть поморгал и снова стал хлопать, как малое дитя, но на этот раз вышло плоско и как-то совсем без звонкости – он уже держал в руке садовый гвоздь. – Божечки, откуда же он все берет? Посмотрите, посмотрите капитан, он уже успел опять свое нашкрябать! Крадется, прячется по комнатам и везде свое шкрябает! Господи прости, как не поранился только. Корнелиус Хикки собрал остатки ума в кучу и поднял голову на него. Френсис ждал улыбки – ни губами, ни зубами, только глазами только чтоб в них промелькнуло ясное человечье чувство. Но снова это был взгляд ветреного ребенка, чей интерес иссяк быстро и он стал царапать гвоздем по паркету. – Он опять Вам досаждает, кэп? - заспанный Джастин просунул лохматую башку в дверь. – Напротив. Мистер Хикки всегда так быстро собирает нас всех вместе – нам многому стоит у него поучится. Помогите ему встать и отведите в столовую, он тоже хочет побыть в хорошей компании, соответствующей его многочисленным достоинствам и неизмеримым благодетелям. Сказав это, Френсис Крозье покинул теплую, но слишком проходную комнату и за ним последовали трое – незамужняя экономка и подбитной слуга, который точно не был ее сыном, вели за руки рыжего приличного полоумного. В комнате на изножье кровати оставались выскребанные гвозем буквы E.C. Потом потом потом, но до этого, что же было до этого? Крозье не мог сказать наверняка вправду ли человек, именовавший себя все эти годы Корнелиусом Хикки, ныне безумен или все это природы схожей с его именем – подсмотрено, отрезано, украдено. Аргументы в пользу были и стоило к ним обратиться. Во-первых, состояние его было слишком удобное – ни слюны изо рта, ни мочи в штаны, ни хотя бы грязной ругани и публичного обнажения – сукец как убийца был спокоен чист и аккуратен. Дурак дураком, а мыла не ест и метод имеется вполне. Правда вот был случай, когда мисс Карлхарт решила, что несчастного надо чуть подстричь, так сказать, придать ему неотъемлемые от него спокойствие, чистоту и аккуратность. И вроде он не резался, себе не вредил и как-то очертания предметов и суть их понимал. Его усадили на табурет, повязали шею нарядной салфеткой, достали из шкатулки ножницы, в которых отражалась вся комната, морщинистые руки экономки и даже мелькнул длинный нос, разложили какие-то вырезки, по которым искусная мисс Карлхарт хотела все строить и дали безумному какую-то мелочь в руки, чтоб занять его. И вот она отрезала пару прядей, а Хикки стал крутиться. Не вырываться, не отбиваться, а просто крутиться, как чересчур любопытный щенок. – Что же ты делаешь, а? Но он не мог держать голову прямо – будто он то лишался шейных позвонков, то наоборот усиленно на этом стержне вращал черепушку. Она и резанула его ухо. Неглубоко и неопасно, но Крозье был уверен, что больно. И главное сам Хикки вскрикнул и схватился за порезанную мочку. Как заигравшийся ребенок. Но опять же – как был он чистоплотен, так и остался, так и остался брезгливо неразборчив и взгляд его был, пожалуй, осмысленным, но Крозье не понимал его смысл. А вот нет. И вот снова, обратимся к немаловажному факту. Крозье засунул в рот целый большой кусок пирога, чтоб наполнить голову хоть чем-то земным и телесным. Снова. Вот он лежит и в голову ему впиваются острые камешки гальки и ногти истончены и стерты от того что руки его лежат в этой грубой земле. И вот на четвереньках, шажками, рывками, качаясь он встал. И увидел то, что сотворилось. Вот лежал мертвый зверь. Ничем не лучше убитого тюленя – уже смердит, но он мог поклясться, что не прошло четыре дня. И тела. Как кого застала смерть – на коленях и без головы, просто чье-то мясо, просто чьи-то ошметки, просто кто-то мертвый, в котором Френсис силился узнать, но глаза смотрели и не признавали в этом никого из мятежников. Хикки должен быть среди них, но Френсис его не искал. Он знал, что здесь нет никаких живых. А он был. Во все время поисков, Хикки лежал поодаль и лежал целиком, как если бы Туунбак не разгрыз его пополам. Его правая рука была при нем и сквозь приоткрытый рот был явлен миру розоватый длинный язык. Спокойный, чистый и пожалуй даже аккуратный в своем исподнем. А теперь, когда капитан Френсис Крозье, отважный покоритель Арктики, бесстрашный и прочая и прочая, смотрел как Хикки мажет медом хлеб, чтобы потом бросить этот хлеб вверх и посмотреть прилипнет ли, никак нельзя ему было отделаться от мысли, что все это какая-то пьеска. Гадкая, явная и чем более отвратительная, что уже было такое, уже люди переставали быть людьми и сам Крозье вышел за пределы, а вот они снова в миру в шелку и этот разыгрывает перед ним подленькую комедию – а старик, ну что? Не убьешь, не выгонишь? Здесь нельзя убивать по закону. Но ни это его останавливало. Зачем-то он жив. Не просто жив, он цел – ему вернули и руку и язык, язык, что он сам себе отрезал. Он был здоров. Разве что разум… что это? Наказание? Когда Бог хочет наказать…, но то христианский, их Бог, там его не было и там были свои варианты. Крозье не знал и не мог знать, но он чувствовал, что Корнелиус Хикки как-то отмечен. Его оставил жить там бог, очевидно здесь человек не мог его убить. Во сне Френсис видел много раз, как открывается дверь, как тень проходит к спящему, как нож касается его горла и как наконец, у Крозье появляется разрешение убить его. Ответить на свои же вопросы. Пожалуй, Френсис рассматривал такое развитие событий. Не сказать, что это был приоритет, но это было очевидно и ясно. Но безумный вполголоса бормотал некую нерифмованную песенку Дотоль, пока замуж портрет не пойдет, Невеста из гроба не встанет Нарезные словечки. Он ходил что-то лепетал, любил, а может и не любил, но проникал в комнаты, забивался по углам и смотрел на людей, а когда их не было, вертел в руках ложки, пуговицы, оплывшие свечи, которые он расковырял ногтями до сталагмитов, лоскутки, какие-то печатки для писем и всякое другое. Он брал, таскал, быстро терял интерес и просто выпускал из рук. Иногда говорил о чем-то сам с собой и Френсис не знал, диковинный ли это язык, который тот знает или узнал после своего исцеления или просто белиберда умалишенного. А еще он вечно везде вырезал оно и тоже - ровные и без засечек буквы E.C. Природа их была вполне ясна, и Френсис догадывался, что за этими инициалами скрывается простое человеческое имя. Итан, Эстер, Эдвард и имя им легион. И фамилия под стать. Коллинз? Квикерби? Калистер? Плохо было то, что сама история, в которой случилась катастрофа выжили двое - капитан, что был ответственен за всех и маленький помощник конопатчика как-то уж слишком... Капитан рассказывает о голоде, холоде и ошибке командования, но несмотря ни на что все сыны Англии вели себя достойно как и подобает офицерам и морякам Ее Величества, а маленький помощник конопатчика от всех ужасов тронулся умом, что с него маленького взять. Он подтвердить рассказ не может, но опровергнуть тоже. И возникает подозрение, что все было не так и если собраться с силами и соорудить экспедицию то можно узнать много презабавных вещей. То, что осталось расскажет правдивее, чем те, кто остались. Хикки был с ним рядом, жил теперь с ним рядом, ходил туда с ним, куда приглашали Крозье одного и все говорили, что капитан Френсис Крозье любит своих людей более, чем сам Господь Бог. Как же он добр к этому несчастному. На первом торжественном ужине им подали жаркое. Без крови, не подумайте, слегка передержанное мясо, жестковатое, оно скорее превращало гостей в коров, жующих по нескольку раз один кусок, чем в хищников. Но Хикки, мирный Хикки, сначала засмеялся. Крозье сам сказал себе и всем, что это смех, хотя по сути это было просто странное быстрое дыхание. А потом Хикки сказал что-то: – Тебе, свинья, не пристало своих сородичей жрать, только человеку такое позволено - и опрокинул блюдо на высокого гостя и начал рыдать, указывая на всех пальцем. Пожалуй, это была одна из немногих его вполне ясных, хоть и непонятных фраз. Сэр Джеймс Росс тогда вполне вкрадчиво заметил, что Френсис человек с сердцем размером с графство Кент, и было бы хорошо показать юношу - он назвал юношей человека, которому по самым трусливым подсчетам уже было хорошо за двадцать пять — доктору в Бедламе. Подобные вещи случались. Хикки начинал плакать по утрам, и самое скотское, что Френсис чувствовал, но не мог доказать, что сволочь специально ждал момента, когда будут зрители. Он мог замолчать, перестать на время, но если заходил Гость, начиналась потеха. И пусть бы это были причитания, пусть бы он как кумушки садился и кровью горлом пускал, но нет. Он вел себя не нарочито, он просто на правах помешанного нес бред. – От тебя кровью несет. Тебя бы свинцом отскоблить – Хромой, чтоб ты жить нам не мешал. – А ты большой. Переваривать долго. Мысль, что Хикки работает на публику не могла не прийти. Ведь по сути, что видели случайные гости? Есть человек, насколько у него все плохо с головой никто не знает, только вот он ни о холоде говорит, ни о голоде, а все на людоедство намекает. Если он безумный, то с чего же он именно про это рассказывает? А если не совсем безумен? Или так середина на половину? Конечно, конечно, размышляя здраво, не было бы ничего. Суд? Хотя бы скандал? Нет, нет. Но все чаще, когда он пил чай или шел по улице или посыпался утром, ему в лицо дул ледяной нездешний воздух. Тот самый от которого чернеют щеки. И он знал, что самое главное у него уже отобрали: он больше никогда не выйдет в море. Но разве есть предел? Условно у нас есть некоторый E.C., который встречает некоего Корнелиуса Хикки, слово за слово К.Х. рассказывает о том, что поедет в арктическую экспедицию на славу Королеве и державе, Е.С. пьет с К.Х., К.Х., пьет с Е.С. и снова Е.С. пьет с К.Х. и на каком-то этапе этой карусели, Е.С. выводит К.Х. из паба на темную улицу, подводит к воде, режет горло, обирает его карманы и сталкивает в реку. Все это Френсис Крозье видел, но ему упорно лезли песком в глаза вопросы: это было в Лондоне? Или К.Х. решил не ждать трех месяцев и отправится на родину? Что в Лимерике, что в Лондоне пабов много и много пабов на воде и… кто из хозяев или обитателей вспомнит двух рыжих людей, что в какой-то вечер четыре года назад где-то между февралем и маем что-то пили что-то ели и один закусил вторым. Шанс успеха был. Но как говорили древние, верные решения невсегда легки, но всегда изящны, а являть случайным людям лицо Хикки, ожидая чуда узнавания… чудеса бывают, но не столь же нелепые.