Высшая дружба

Достоевский не был особо просветлённым умом и как таковым никогда себя не считал. Даже при написании, как оказалось, горемычных писаний, в ссылке он не чувствовал ни капли вины. Все те бессонные ночи чтения Белинских жалований прошли по подобию девяти кругов ада в объятьях Христа — вроде есть, а вроде несть, — а скажешь о этаком, посмотрят, как на умалишённого... ...И ведь правда! Виссарион был безумно лишён и достоинства, и ума, стоило только его устам распахнуться — и сыпалась оттуда похвала Гоголю. Однако вскоре всю любовь его как рукой сняло, как прочитал он возгласы Коли, где второй стал поклоняться самодержавию. "Смириться и молиться... Это, как это? Не уж то мы рабы не только Божьи, — тьфу, — но и царские; будто плоть наша, как говорят, — крепостная, низшая, сплошь дикая вся, — на подносе у треклятых деспотов!" Достоевский усмехнулся говору, куря уже третью трубку за день, хотя ума уже и в помине не ощущал; только горе. Белинский и сам не был радикалом свободы, скорее тем ещё шакалом с чужеземья, ибо чмырил их, пиитов, знатно... А Федька соскучился о свободе, и хлебал чёрный чай папиной ложечкой, как здоровый, пусть и не совсем, мальчик. ...Стены дома инженера, известного, как некий К. Иванов, давил на него сильнее, чем плесень внутри. — Помилуйте, ох, помилуйте! — воздался юношеский голос в кадетстком мундире; ведь статный, свежий, чем-то дикий, — Вы... почему это с сигарой чай пьёте, сударь? Прошу отставить! Фёдор глянул на мальца, как на просвящённого владыку сказаний, и медленно, почти гипнотизированно опустил папиросу. Взгляд чёрных очей, как двояко была зализана его чёлка набок, будто провоцируя, — всё это кричало иностранным. Федя хотел было возразить, но кольцо дыма, застрявшее поперёк горла заставило его кашлянуть и содрогнуться. — А Вы разве... — голос юнца пошатнулся и, несмотря на железное воспитание и всё то беспощадное зловоние, тот всё же сделал шаг вперёд, — Не Вы ли часом в Омской каторге побывали? — Побывал. Верно. Молодой человек отпрянул, хватась за край жакета, где выглядывала сабля, и Достоевский интуитивно поднял руки в воздух. Ни одна обворожительная личность не выходила гулять без острия в кармане и острого взгляда, пропитанного Востоком... Фёдор знал это точно, как что-то в груди, — и в штанах, — нервно задёргалось. Лёгкие впервые показались невыносимо тяжёлыми. — А Вы, сдаётся мне, молодой офицер с этой... странной степной арабии? — Чокан Уалиханов. — малец протянул руку в перчатке уж слишком утончённо, и на секунду Федюля совсем позабыл, как дышать ровно, — Я потомок Чингисхана, с рода белой кости. Достоевский повёл бровями, вспоминая названия деликатесов, которые когда-то сувал ему Орловский под видом винной пастилы. Упаси, Боже! Не уж то ему пришлось иметь наглость общаться с кем-то из дикованной знати кайсаков? Он отвёл взор и нелепо взял того за стальную хватку: — ...Большая честь. Я, я... Фёдор Михайлович. Публицистъ смирённый. Чокан слабо улыбнулся и отстранился до того, как Фёдор продолжил, оставляя неприятный, но до жути манящий осадок. Уалиханов потянулся к другому карману, а уже через секунду в его ладони красовались портсигары высшего класса. На упаковке была до блеска отполированная, чуть ли не безумная крыса, сверлящая буравичком златишко. — Я наслыхан, — Чокан сел за столик рядом, даже не удосужившись отодвинуть руку подальше от руки писателя, (значит пеняйте на барина!) — И всё же, что Вы думаете, означает эта причудлива картинка? Тишина. Нагнувшись, Федечка прищурился и кончиками фалангов коснулся бархатных пальцев парня в раздумии. Его взгляд задержался на вырезанной поверх надписи, уродливой и необычайно одичавшей: "Народ наш... не так дик и груб, как думаёт о нём русское общество.". Он нахмурил брови, и, подперев подбородок, погладил вырез. — Пеняйте на баринов, офицер... Тишина. — ...Это любовь. *** С тех пор началась их сердобольная, хотя больше больная дружба, но Феденька никак не мог бросить юнца одного. Также, как и адову речь Белинского, пока товарищи гуляли по Семипалатинску, а Чокан читал четверостишья друга. Сам же Достоевский был беден, болен и, наверное, слишком собой, чтобы жестикулировать также ясно и без запинок... "...будто плоть наша, как говорят, — крепостная, низшая, сплошь дикая вся, — на подносе у треклятых деспотов!" Достоевский помахал головой, слегка закрывая лицо рукой в попытке загнать портрет Белинского к чертям собачим. Участники кружка Петрашевского всегда были особенно невезучи, но чтобы откинуть и славу, и ласты за день до ареста, надо ж было продать душу! — Что-ж, вышло воистину прекрасно, — Уалиханов взглянул на мужчину, пока сумерки освещали его сверху, придавая улыбке жутко сказочный оттенок на что Фёдор испугался, — Вы говорили, это стихотворение посвящено Вашей суженной? — Посвящено... Верно, — Достоевский покашлял в кулак, несколько смущённый данной откровенной ложью, — Но я не уверен, понравиться ли ем... Ей. Она, знаете ли, не из робкого десятка. Края губ Уалиханова невольно дёрнулись в полуухмылке, и он подозрительно долго замострелся в тёмное небо. Они приближались к реке Иртыш, — ещё совсем юной, — и каблук Чокана стукался об землю, создавая мелкое цокание, словно обратный отсчёт. — Ох, поверьте мне, мы все с характером, — офицер практически промурчал с аристократичным шармом и, свернув направо, поманил пальцем приятеля, — Прошу, давайте сядем. Достоевский залился лёгким румянцем, но из стыда смог сдержаться, неловко топая вслед за ним. Ногти несоизвольно вцепились в кромку уже обтёртой, бедной шинели, как он почти упал с песка, пока соратник его не поймал. — Прошу, осторожней, сударь! — Уалиханов внимательно осмотрел поэта, и вручил обратно носовой платок с кармана, за что Федя заслонился руками, — Чего же стыдиться, чего? Чокан чуть сдавленно дотянулся до ладоней товарища и отвёл его руки в стороны, наблюдая, как тот складывал платочек. Он поставил руку на собственное сердце, и Фёдор клялся (грешил, ох, грешил!), что никогда не завидовал кому-то отдалённо сильно, как чей-то кисти. Чокан был богат, — и душевно, и материально, — но Федечка хотел быть богат им, жадно наполняя его внутренности. — Грешу, извиняйте, — Достоевский робко посмотрел тому в глаза, будто был того не достоин, и похлопал по кармашку сбоку, — Пошлите уж, покурим... — С удовольствием. *** Эта встреча не выдалась лёгкой для Достоевского; ему приходилось видеть душевного собрата в лицо в последний миг. Они снова встретились у берега, однако в этот раз в явное настье, пока солнце обжигало и странно щекотало пару. Прям, как и песок их оголённые ноги, пока Федька зарывался лицом в колени, как бездарный мальчонка, укравший последнюю конфетку. И последние вздохи его брата. — Я чувствую себя так просто, будто кочевник — свободный... "...Народ наш... не так дик и груб..." Фёдор тяжёло вздохнул и стиснул зубы, тщетно пытаясь свести поток этих назойливых мыслей с концом, с чувством, что его пробивали лучи. Солнечный удар дал о себе знать, пока он теребил краюшек кинжала в кармане, пробивший его ткань насквозь. Пение птиц неподалёку резало ему уши, пока его мучала ломка в груди совсем не вовремя. — Вы простите, Михайлович, но мне надо в урочище, Кошен-Тоган. — Уалиханов подобрал палку и прошёлся с ней по песку, рисуя мутную схему своей родины, — Долг зовёт, сами знаете. Достоевский глянул из-под ресниц на ранее обворожительные, тёмные глаза Чокана и увидел в них ничто, кроме пустоты. На секунду он подумал о том, чтобы жениться на проклятой Исаеве и покончить с этим: но душа гналась за "экзотикой", за свободой, за Чоканским духом. — Разумею, — Фёдор едва пробормотал под нос, как его рука с некоторой зажатостью преподнесла премиальный кинжал, — Помилуйте и примите ж тогда мой скромный подарок. Уалиханов опешил и со скромным трепетом принял предмет, легонько кивнув и пробормотав невнятное, как вытащил что-то своё. Это оказался миниатюрный, но вычурный палисандровый ящик, при котором старший изумленно моргнул, поспешив испытать на ощупь. — Что Вы, не стоит, — Достоевский скинул голову набок, затаённо осматривая чуждые ему орнаменты, будто это Пандора, — Я не могу это принять... — Фёдор, прошу Вас, возьмите на благо себе, — Чокан поставил руку поверх его, что заставило мужчину пройтись пальцами вглубь вырезанных узоров и сглотнуть, — Я должен отплатить такой... высшей дружбе. ...Высшая. Дружба. Что-то тогда в глупеньком Феде щёлкнуло и тот схватил Чокана за воротник, примькнув к поцелую; как дикий зверь на привязи инстинктов. Ошарашенный, Чокан был оцепенён на секунды три перед тем, как оттолкнуть брата по несчастью и моментально отползти назад. Чокан закрыл рот рукавом формы, но вытирать его по неведомым причинам не стал, смотря на мужчину, как на тронутого. — Вы что творите, Фёдор Михайлович! — Я, я... извините, Шохан, в меня будто бес вселился... — Фёдор хотел было дотронуться до плеча бывшего сослужевца, но тот поспешно встал и ринулся прочь, — Прошу, Шохан, подожди! Конечно, Достоевский навеки был и останется мальчишкой смятения в теле взрослого, каким он казался на фоне Шохана. В тот роковой день, тот кинжал так и остался лежать у ведома палящих лучей, а ящик зарылся в пески, так и не поразив писателя нутром. Фёдор не осмелился взять подаренное после содеянного, вовек не узнав, что внутри скрывалось кольцо.