Казнить Пересмешника

«Ты уверена, что действительно хочешь сделать это?» «Не имеет значения, чего я хочу. Этого требует долг». «И чего же требует долг?» «Чтобы я защитила нашу семью от тех, кто может причинить нам вред». *** Петир Бейлиш стоял в центре зала и чувствовал, как холод каменных плит пробирается сквозь тонкую подошву его дорогих сапог. Холод Винтерфелла, холод Севера, холод, который он так долго пытался приручить и который всё же заморозит его до смерти. Он смотрел на них. Трое детей Кейтилин. Трое Старков, которых он имел ошибку недооценить. Стая волчат — нет, молодых волков — алчущих его горячей крови. Арья — с кинжалом из валирийской стали наготове, тем самым, что когда-то должен был перерезать горло Брана. Она смотрела на него с такой ненавистью, что даже ему, мастеру лжи и интриг, не раз убивавшему, становилось не по себе. Поистине, дикая волчица, готовая вцепиться ему в глотку и разорвать на куски. Бран — пустой, отрешённый, с равнодушными глазами, которые могли смотреть в прошлое и будущее и видели слишком многое. Пересмешник с запоздалой, острой досадой осознал: этот мальчик — или то, что носило его облик — знал о нём и его преступлениях всё. Знал с самого начала, с той первой минуты, когда въехал во двор отвоёванного кровью его, Бейлиша, воинов замка. И молчал, выжидая нужный момент. И Санса. Его Санса. Она занимала трон Короля Севера — пока только формально, ведь она исполняла его обязанности из-за отсутствия Джона Сноу. Сейчас она лишь леди Винтерфелла и регентша. Но для него она уже была королевой. Огненно-рыжие волосы были собраны в строгую причёску истинной северянки, в холодных голубых глазах не осталось ни тени той доверчивой девочки, которую он когда-то спас из Королевской Гавани — и сам же погубил, отдав Болтонам. Она стала прекраснее, чем Кейтилин в лучшие её годы, и скоро станет опаснее его самого. «Я создал её, — подумал Петир с гордостью, которая тут же обернулась горечью. — Своими руками изваял из неё правительницу. И теперь она отдаст приказ о моей казни». Речи Старков лились рекой. Обвинения Сансы, уколы Арьи, факты Брана — всё складывалось в картину, против которой даже он не в состоянии был выстроить безупречную защиту. Сеть, которую он плёл десятилетиями, безжалостно стягивалась на его собственной шее. Но мозг, натренированный годами интриг, все равно лихорадочно перебирал варианты. Старые привычки умирают с трудом. «У них нет прямых доказательств, только их слово против моего. Лорды Долины… Ройс, Хантер, Редфорт, — думал он, скользя глазами по знакомым лицам. — Им можно напомнить, что леди Санса добровольно солгала им о гибели Лизы Аррен, что она покрывала убийцу своей тётки. Стоит лишь задать вопрос: если она солгала тогда, говорит ли она правду сейчас?» Он почти видел, как это разъест их доверие, как лица окаменеют, а в голосах появится столь желанное для него сомнение. Потом ненадолго задержал взгляд на ничего не выражающем лице Брандона Старка. Снова это проклятое имя. Застарелый, страшный шрам, скрытый под слоями одежды, неожиданно заныл, напомнив о себе. Один из его главных промахов — он почти не учитывал в расчётах мальчишку. Впрочем, мальчишку ли?.. «Я не присягал на верность дому Старков, так почему я должен был следовать самоубийственному плану Неда Старка? Тогда я был верен правящей династии, домам Баратеонов и Ланнистеров, и этот всевидящий калека, будь он столь непредвзят, как хочет казаться, может подтвердить и мои слова». Он посмотрел на Сансу и тут же увёл глаза в сторону: слишком больно было видеть ледяное презрение, искажающее её прекрасное лицо. «А самой Сансе можно напомнить, что без рыцарей Долины, которых привел по её просьбе лично я, Винтерфелл до сих пор находился бы в руках Болтонов. Что её дражайший Джон Сноу лежал бы в промёрзшей земле, пронзённый копьями и растоптанный копытами конницы Рамзи, а она сама снова вернулась бы к этому монстру, — от одной мысли к горлу подступила желчь ярости. — Нет, она бы не вернулась. Санса покончила бы с собой, лишь бы не отдаваться ему в руки». Он перевел взгляд на Арью, на кинжал в её руке. Кинжал, который когда-то принадлежал ему и теперь принесёт ему смерть. «А этой — поведать, как я узнал её в Харренхолле, когда она прислуживала Тайвину Ланнистеру. Беспризорница, оборванка в мужском платье, но с лицом дочери Эддарда. Я мог выдать её в ту же секунду, мог назвать её имя, и Ланнистер отправил бы её обратно в Гавань или вовсе присоединил бы её голову к головам её дражайших братца и отца. Я промолчал, спас ей жизнь. А она этого даже не поняла». У него был припасён ещё не один козырь в рукаве. Он даже открыл было рот — и закрыл. Бейлиш вздохнул. В этом вздохе не было надежды, только усталость старого опытного игрока, который видит доску и понимает: партия для него кончена при любом раскладе, сейчас или спустя десяток ходов. «И что это даст? — спросил он себя. — Они мне поверят? Ройс? Он ненавидит меня с того дня, когда я прибыл в Долину, чтобы жениться на Лизе. Для этих лордов я пришлый чужак, хоть и родом из Перстов, парвеню, от которого они только рады избавиться, пускай и без единого доказательства. Даже если я посею в них неуверенность, даже если отсрочу казнь на день, на два... Бран знает правду обо мне, и ему верят. И даже если я выкручусь, то какой ценой?» Он заставил себя снова посмотреть на Сансу. Она сидела с прямой спиной, и в её глазах не было колебаний и сожалений, только холодная, выверенная решимость. Его королева устроила этот суд, выдвинула обвинения и была готова вынести приговор. «Если я начну тянуть за ниточки, то опозорю её перед лордами Севера и лордами Долины. Её правление только начинается: Сноу непременно оставит трон, он не умеет править по-настоящему и не желает этому учиться. Тогда я встану между ней и титулом, которого так долго для неё добивался, подвергну сомнению честность леди Винтерфелла. И зачем? Чтобы протянуть лишний месяц? Год?» Мизинец почти рассмеялся вслух, представил, какими глазами на него уставилась бы вся эта тупая чернь, и расхохотаться захотелось ещё сильнее. Год в темнице проклятого замка Старков, вдали от власти, от интриг, от неё. Нет. Он не для того прожил жизнь в блеске, чтобы бесславно закончить её в сырой камере, пресмыкаясь ради куска чёрствого хлеба. Он вывел пешку в королевы, и раз ради этого придётся разменять защищавшую её фигуру… что ж, да будет так. — Я не буду унижаться перед ними, — наконец сказал он вслух и не без удовольствия отметил, что голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Но у тебя, Санса, я прошу прощения. Не за предательство твоего отца. Не за смерть твоей тётки. За тебя. Мне жаль, что я отдал тебя ему. Её ресницы дрогнули, она тихо втянула воздух. Хорошо. Всё же ему удалось пробить трещинку в этой ледяной броне. — Ты знаешь, что я люблю тебя, — продолжил он. По залу прокатились шепотки. Он никогда не боялся говорить о своих чувствах: рассказы про дуэль за руку Кейтилин Талли передавали во всех Семи Королевствах из уст в уста, даже не зная, кем стал тот щуплый мальчишка, который посмел бросить вызов Брандону Старку. — Не так, как твою мать. Иначе, сильнее, чем кого-либо. Ты стала единственным светом для меня в этой бесконечной игре, и я сам его погасил своей же глупостью. И этой ошибки мне не искупить, ведь я не в силах изменить прошлое. Арья, видимо, устав слушать, шагнула вперёд. В её руке сверкнуло лезвие, и он почти обрадовался. Пусть лучше так — быстро, чисто, никакого мучительного ожидания. Но Санса неожиданно поднялась с места. — Отдай мне кинжал, — сказала она. Бейлиш замер. В груди что-то оборвалось и понеслось вниз, в ледяную пропасть. Она хочет сделать это сама? Ах да, «тот, кто выносит приговор, сам заносит меч». Он смотрел, как валирийская сталь переходит из рук Арьи в руки Сансы. Как неуверенно она сжимает рукоять. Как напряжены её пальцы. Насколько ему было известно, она никогда не держала оружия с намерением убить. Никогда не убивала своими руками. «Она не справится, — подумал он сперва с привычным цинизмом. — Дрогнет, расплачется, отдаст кинжал сестре. Я увижу её слабость напоследок». А потом он посмотрел в эти глаза и понял, что ошибался. Она справится. Она сделает это. Вопрос только в том, как. И тогда внутри него что-то перевернулось, и страх исчез совсем. Осталось только одно, последнее, самое чистое чувство, на которое он был способен: желание, чтобы она преуспела, чтобы у неё получилось идеально. — Ты никогда не убивала, — сказал он без капли насмешки в голосе. — Научусь, — уверенно ответила она, и в этом коротком слове было столько стали, что он едва не рассмеялся от гордости. — Позволь мне помочь тебе. Она замерла. В зале зашевелились люди, лорды переглядывались и перешёптывались, не понимая, что происходит. Пусть. Эти глупцы никогда не поймут. Никому не понять той странной связи, что возникла между ними за эти годы. — Ты хочешь жить? — спросила она с презрением, которое резануло его сильнее любого кинжала. В памяти вдруг всплыл другой день, другой разговор. Кротовый городок. Дым сожжённых лачуг, запах крови и промокшей шерсти, её каменное лицо, глаза, наполненные ледяной ненавистью. Его слова, сказанные тогда с той же искренностью, всей, на какую он был способен: «Если вы хотите, чтобы я молил о пощаде, — я буду молить. Всё, что в моей власти, я исполню ради вас». «А если я хочу, чтобы вы умерли здесь и сейчас?» «Тогда я умру». Она не пожелала этого тогда. Но желает сейчас. — Нет, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы у тебя получилось. Он говорил правду впервые за долгие годы — чистую, без лишних раздумий, без привычной вкрадчивости. Смерть от её руки была единственной смертью, которую он готов был принять с достоинством. Это станет его последним триумфом: он умрёт, глядя в глаза самой прекрасной женщине, которую когда-либо знал, и даже смертью своей послужит ей уроком. — Подойди ближе, — попросил он. Стража у стен дёрнулась, но Санса жестом остановила их и шагнула к нему. Ближе, чем позволяла себе обычно. Почти столь же близко, как тогда, в Богороще, когда он поведал ей свою главную мечту. Так близко, что он видел биение голубой жилки на её виске и чувствовал запах лимона и свежесть ветров зимы. — Я дарую тебе право на последнее желание, — тихо сказала она. Голос её начал подрагивать, но глаза оставались беспощадно твёрдыми. — Даже самый подлый преступник имеет на него право. Говори. Петир улыбнулся — не ухмыльнулся той маской, которую носил всю жизнь. Улыбнулся настоящей улыбкой, которую мало кто видел со времён его мальчишества в Долине. Он медленно поднял руку к воротнику. Пальцы нащупали знакомое украшение — серебряного пересмешника, всегда сидевшего у его горла. Птица, которая в совершенстве умеет подражать чужим голосами, — лучшего символа он не мог пожелать. Герб рода, который он создал сам, рода, который начался им и закончится на нём. — Возьми, — сказал он, отстёгивая брошь привычным жестом. Серебро блеснуло в свете факелов. — Пересмешник научил тебя всему, что умел. Теперь он в твоих руках. Он протянул брошь ей. Санса поколебалась мгновение, а потом приняла подарок. Её пальцы, тёплые, живые, в последний раз коснулись его ладони. Петир опустил руку, и ворот его камзола распахнулся, обнажая шею, открывая горло для удара. — Спасибо, — прошептал он. — Теперь слушай. Он осторожно коснулся её пальцев, сжимавших кинжал, и поправил хват на рукояти. — Сталь нужно держать вот так. Ты слишком высоко взяла, для удара снизу это неудобно. Опусти чуть ниже. Расслабь кисть, не сжимай так сильно: от напряжения рука устанет и дрогнет. Он видел, как она слушает, как впитывает каждое слово. Его верная ученица, всё ещё готовая учиться. «Если бы ты родилась моей дочерью… — подумал он в который раз, и мысль эта обожгла, как пощёчина. — Если бы твоя мать ответила мне взаимностью, если бы все сложилось иначе...» Но не сложилось. И никогда бы не сложилось. Таким, как он, не дано обрести счастья. Ему всегда была уготована только игра, только власть… и смерть в конце. — Удар должен быть резким и уверенным, — продолжал он. — Одно движение, от локтя, всем весом. Под кадык, и в сторону. И главное, Санса... Он посмотрел ей прямо в глаза. Такие синие. Такие холодные. Такие прекрасные. — Смотри мне в глаза. Не отводи взгляд. Если отведёшь — струсишь. А если струсишь сейчас, будешь бояться всю жизнь. Смотри на меня и помни, за что ты это делаешь. «Запомни меня, — молил он про себя. — Не как чудовище, не как предателя. Запомни этот миг. Я хочу остаться в твоей памяти не тем, кто тебя предал, а тем, кто научил тебя быть сильной до самого конца». — Ты готова? — спросил он. Она кивнула. В её глазах блеснуло что-то — слеза? Нет, конечно же. Просто блик света. Санса Старк не заплачет перед казнью. Тем более перед его казнью. Петир вдруг подумал о хаосе. О той самой лестнице, которую он строил для себя всю жизнь. Хаос — это лестница, и важен лишь подъём наверх. И он поднимался по ней так высоко, как только мог. Мастер над Монетой, лорд Харренхолла, претендент на титул Верховного лорда Трезубца и Речных Земель, опекун Долины. Он стоял на ступенях, о которых не мог помыслить ни один из его предков. Но лестница кончилась. Последняя ступень ушла из-под ног, и дальше — только воздух. Странно, но он по-прежнему не чувствовал страха. Все эти годы он боялся не падения. Падение — это просто миг. Страшно другое — приземление. Боль, унижение, конец. Но сейчас, глядя в глаза Сансы, он понимал: приземление будет мягким. — Тогда прощай, моя королева, — проговорил он. — Я рад, что это будешь ты. И не забывай, что я люблю тебя, Санса. «Я рад, что это будешь ты. Я рад, что моя смерть станет твоим рождением как истинной правительницы. Я рад, что последнее, что я увижу в этой жизни, — твоё прекрасное лицо». Санса выпрямилась. Кинжал в её руке перестал дрожать. — Встаньте на колени, милорд, — приказала она, и в её голосе вновь зазвенела северная сталь. Петир послушно опустился на колени на холодный камень. Теперь он смотрел на неё снизу вверх, а на губах его играло странное выражение — не улыбка, но нечто близкое к удовлетворению. Учитель, видящий, что ученица превзошла его, и признающий это. — Я, Санса из дома Старк, леди Винтерфелла, назначенная регентша законного Короля Севера Джона Сноу, — произнесла она громко и чётко, — приговариваю вас, Петира Бейлиша, лорда Харренхолла, лорда-протектора Долины Аррен и Орлиного Гнезда, к смерти за измену, убийство и предательство. Пусть боги судят вас по справедливости. Он прикрыл на секунду веки, вбирая в себя этот миг. Тепло её дыхания. Блеск стали. Тишину зала, полную свидетелей, которые никогда не поймут, что сейчас произойдет. Потом открыл глаза и встретил её взгляд. Удар был чистым. Петир почувствовал, как холодная, острая, безжалостная сталь входит в плоть. И почти сразу следом — тепло хлынувшей крови. Его крови. Она заливала горло, грудь, капала на каменные плиты с тихим, страшным звуком. Он рухнул навзничь, инстинктивно зажимая рану рукой. Силы уходили с каждым ударом сердца, которое билось всё реже, всё слабее. Но он смотрел на неё, смотрел в эти синие глаза, не отрываясь. И видел в них ужас. И гордость. И облегчение. И боль. И слёзы. «Ты справилась, — подумал он, проваливаясь в пустоту. — Ты справилась, моя девочка. Моя королева. Моя любовь...» Веки отяжелели, опустились, и холод Винтерфелла наконец окутал его. В темноте, наступившей перед самой смертью, ему привиделось, что он снова мальчишка в Риверране, что рыжая девочка смотрит на него с улыбкой, и впереди у них целая жизнь, полная радости и возможностей. А потом не стало ничего. И это было хорошо.