кровоточишь во мне

Осень куда романтичней, чем кажется. Весной люди просто влюбляются. К осени те, что влюбились весной, проходят все известные стадии и просто живут, принимая бескрайний космос чьей-то невзаимности, при этом ничего не требуя взамен. Они уже давно тихо, основательно, отчаянно любят. Никакой конфетно-букетной ерунды. Только обрубки засохших стеблей и шуршащие фантики. Питеру эта философия даётся непросто. Он многое слышал о невзаимности, много жизней подряд проверял это на себе, и в этом, кажется, его последнем воплощении на земле — потому что сколько, блять, можно всё время танцевать на одних и тех же граблях? — он вновь попался. Влип, как глупая мушка, в прочную ядовитую паутину, и беспомощно болтается в ней на грани жизни и смерти, при этом методично совершая вдохи и выдохи. Он не хочет делать из этого драму, упаси боже. Он просто хочет спокойно жить. Не давиться слюной при виде этого человека, не томиться в приятном волнении накануне редких встреч, не прокручивать ленту с его лицом до бесконечности и не надеяться, что однажды он взглянет на Питера иначе. Но как только мир разукрашивают в иссиня-чёрный цвет с редкими бледноликими звёздами, в Питере просыпается настоящий дьявол. Тьма шагает с ним бок о бок, пока мальчик лавирует между осуждающими стволами деревьев и гнусно хихикающими над ним скамейками его любимого парка, а многотонный рок в наушниках кошмарит его барабанные перепонки. В эти моменты Питер становится совсем другим. Точнее, тёмной версией себя. В сумерках он хочет прижимать его к стене, жадно забирая ему одному принадлежащие поцелуи, нетерпеливо шарить рукой под слоем идеально выглаженной рубахи и отсчитывать пальцами сантиметры до ширинки брюк так, чтобы в момент долгожданного стона на секунду оторваться и взглянуть на его блаженное, соблазнительное, удивительное лицо. Питер хочет всего этого и несколько порций вдобавок, так что по ночам он особенно яростно сдирает с себя штаны и бесконечно представляет его во всех существующих позах в своей кровати. В чьей-то кровати. В отеле, в баре, на берегу океана, в палатке в горах. У Питера есть только это, поэтому, пожалуйста, не стоит его осуждать. Подумать — не значит сделать. Питер предпочитает называть это не гиперфиксацией, а уму непостижимой неудачей. Случившейся не в том месте, не в то время, не в тех обстоятельствах. Питеру двадцать пять, и он всё ещё маленький, но амбициозный, незаметный, но смелый, скромный, но способный навести суету, если нужно. В его груди прячутся вереницы розовых кустов, несказанных слов и бесчисленные образы, идеи, мысли и миры. Всё своё добро он надёжно заныкал в застиранную чёрную зипку, тёмно-синие спортивки и прикрылся отросшей волнистой чёлкой. На свежую стрижку тупо нет денег. На что-то достойней изношенной зипки — тоже. Перед сегодняшним вечером он старательно выглаживает каждый дюйм своего наряда, прекрасно понимая, что среди гостей этой вечеринки будет смотреться предметом интерьера — незаметным чайным столиком или искусственным деревцем в невзрачном кашпо. Он будет так же стоять где-то поодаль от всеобщего движа, растягивая бокал шампанского на целый вечер, и дело совсем не в жертвенности или жалости к себе. Ему просто так комфортней. Дин пригласил его сюда со словами: «Ты обязан пойти, чувак, там будут всякие звёзды… и шишки… и кому-то уже пора налаживать полезные связи, в конце-то концов!» Он сказал это именно таким тоном, слишком активно жестикулируя, в надежде приобщить Питера к местному комьюнити. Питер знает, что никогда в него не вольётся. Так что единственная связь, которую он налаживает в тот вечер, впоследствии разукрашивает его стерильную душу в разноцветные краски с проблесками чёрного, матового, ядовитого вещества. Воспоминания с того вечера войдут в память плавно, без подозрений, отпечатаются на подкорке перманентным маркером и будут являться ему в прекрасных и кошмарных снах, в случайный день и час, вне зависимости от обстоятельств: ослепительная улыбка; мощная энергетика, затопившая всех, кто находился там и тогда, подобно апокалиптическому цунами; уверенность в себе, норовящая качнуться стрелкой в сторону самоуверенности; и краткая, случайно брошенная, точно дворняжке — кусочек ливерной колбасы, фраза: — Привет, Питер! Как дела? Шампанское — отличный выбор! — и элегантная вуаль стильного парфюма, колеблющегося между амброй, пачули и чёрным перцем. Питер так и стоял там, на негнущихся ногах, с глуповатой улыбкой от одной ямочки до другой, видя Тони далёкой, необъятной, необузданной звездой в бесконечности загадочного космоса, до которой ему, обыкновенному и банальному мальчику, никогда не дотянуться. Тони, как первооткрыватель неизведанных земель, покоряет всё на своём пути. Его харизма топит самые многолетние льды, его энергия расползается по всему помещению вне зависимости от периметра, она искрится в каждом из четырёх углов и норовит выплеснуться за края. Такое чувство, что Тони совсем не старается, но получает от каждого максимальный балл за технику и артистизм. Он рождён ораторским искусством и воспитан манией величия. Но, чёрт возьми, она совсем не отпугивает — наоборот, вдохновляет. Тони заряжает каждого, как батарейка, разлетается самым хайповым трендом со скоростью света и выглядит при этом так, словно ни минуты не готовился к покорению мира. Так, сделал пару дыханий по квадрату и сверился с часами: не опоздал ли? Тони всегда вовремя. Тони всегда в тему. И в тот вечер Тони выделяет для Питера целую фразу из семи слов. Детский восторг от первой личной встречи угасает лишь через неделю. Питер следит за Тони в соцсетях особенно пристально — это тонкая черта между спортивным интересом и маниакальной одержимостью, над которой Питер парит, не смея определиться. Он замечает всё — его родинки, морщинки, подтянутое тело, ироничные комментарии, странноватые или до икоты смешные фразы, по деталям изучает интерьер его дома, растения на подоконниках, цвет занавесок на кухне, дерево барной стойки, жутко дорогой проигрыватель и бесконечные ряды книг и пластинок. Внезапно Питер хочет узнать о нём всё — но собирает эти знания по кусочкам, крошкам и лоскутам, ловя их тут и там, замечая незаметное в его контенте, жадно глотая обрывки информации от знакомых его знакомых: Тони был там-то, Тони сделал это, о, Тони роскошно выступил на ивенте неделю назад. Тони пропал с радаров, так как отдыхал на Мальдивах. Тони вернулся оттуда с массой новых идей, которые непременно претворит в жизнь. Одновременно со столичным лоском и до блеска начищенной репутацией Питер видит иную его сторону — трансляции порой меланхоличных мыслей, усталый взгляд, взъерошенные волосы. Домашний и сонный, бодрый и на спортивном, деловой и страшно красивый — Тони на съёмках, Тони на семейном ужине, Тони на велопрогулке в лесу, Тони на пляже, Тони за офисным столом. Питер фиксирует в отдельные заметки книги, которые читает Тони, песни, которые слушает Тони, интересные фразы, которые Тони периодически выдаёт своим зрелым умом. Питеру нравится тянуться до его мудрости, нравится купаться в его непосредственности и шалости, нравится окунаться в его будни, становясь при этом постоянным безмолвным зрителем его сумасшедших побед или сокрушительных поражений. Тони относится к ним с юмором, оттого Питер заряжается его лёгкостью, периодически юзает слова из его лексикона, а иногда, оказавшись перед зеркалом, размышляет: что сочетал бы Тони с этими брюками? Соцсети хитры и коварны: они создают впечатление, будто Питер знает Тони лучше остальных, ближе, чем с их первой, последней и единственной встречи, однако правда неумолимо жестока. Питер для Тони — всё тот же незнакомец с одной из сотен вечеринок. Тони для Питера — самый волшебный день в году. Спустя полгода Питер падает ещё ниже: он начинает ревновать. Мальчик видит Тони с экрана мобильного, звонко флиртующего с его якобы другом Даниэлем — и вид двух привлекательных, успешных мужчин, между которыми высекается явно не одна искра, буквально сводит с ума. Ревность потрошит душу Питера, как до предела наточенный нож бывалого мясника, на кителе которого не осталось ни одного белоснежного места. Питер крепко зажмуривает глаза, но всё вокруг него залито слезами и кровью; он зажат между четырьмя ледяными стенами, которые с каждым днём подступают ближе, формируя три угла. Он трясёт головой, пытаясь избавиться от этого наваждения: пулей вылетает на улицу, нагружает слух отборным металлом и несётся, несётся, несётся — дальше, выше, сильнее, туда, где нет ни Тони, ни его иллюзии присутствия, часами стирая кеды об асфальт. Он загружает себя работой, лишь бы не осталось времени на грусть, он читает три книги параллельно, лишь бы занять ум чем-то полезным, он ходит на бранчи с коллегами и иногда выбирается на некое подобие свиданий, но разочаровывается в своей стратегии ещё больше. Ещё через месяц отборных пыток Питер решает прекратить это. Раз и навсегда прикрыть эту богадельню, ведь всё, что он чувствует — это дико и ненормально; он грёбанный маньяк, он безнадёжный пленник, он кровожадный деспот своего же сердца. Твёрдым решением руки он отписывается от Тони, лишая себя единственного источника связи между ними, и в этот момент, когда он заносит большой палец над кнопкой «Отписаться», на какую-то секунду ему кажется, что вот-вот всё закончится. Он с облегчением выдохнет, приготовит себе завтрак, посмотрит чудесный фильм и вспомнит, что на свете есть вещи куда интересней Тони Старка и его странички в сети. По правде сказать, Питера понемногу отпускает. Уровень его спокойствия растёт в той же степени, что и душевная пустота. За утренним кофе ему нравилось наблюдать полусонного Тони, забравшегося в гамак вместе со своим абсурдно дорогим псом. Вечером, после работы, Питер любил изучать многословные посты Тони, где он говорил всяко о разном, но непременно выдерживал свой фирменный стиль, безошибочно целясь в читателя своим острым юмором или самоиронией, ходящей по краю бездонной пропасти. А перед сном Питер любил приобщаться ко вкусам Тони в кино, искусстве или чтении, и по какой-то неведомой причине предметы его внимания всегда выделялись среди серой попсовой массы своей аутентичностью и непохожестью на других. Всем своим существом Питер ощущает неотвратимую потерю, однако наводит себе третью чашку какао и погружается в стихи не особо известного автора, решая, что он всё же чертовски прав. «Это нечестно, так не должно было, ни по чьей милости. Но кто мы такие, чтоб от любви ждать справедливости?» Этот почти идеальный механизм иногда даёт погрешности: Питер попадает в капкан рекомендаций, которые сеть подкидывает ему, судя по всему, наизусть выучив его алгоритмы за последние месяцы, и он снова видит Тони. Случайно, резко, внезапно, остро — счастье, боль, жизнь, смерть. Спектр всех имеющихся в его палитре эмоций перегружает нервную систему, оттого Питер не позволяет себе наблюдать за экранным Тони слишком долго, и раздражённо блокирует экран. Будто нигде от него не скрыться, не спрятаться, не оторваться. Бесспорно — Питер счастлив вновь видеть Тони, точно старого доброго друга, но следом он чувствует себя абсолютно, бескрайне, безнадёжно проигравшим. За Питером начинает ухаживать Дин. Они никогда не были друзьями, но всегда поддерживали связь, поэтому Дин всё чаще пишет Питеру по неформальным поводам, замечает его маленькие победы, а в один из дней приглашает на крышу какого-то модного ресторана, и Питер наконец надевает то белоснежное поло, что сидит на нём безупречно, и мотивирует сам себя появляться в спортзале чаще, чем раз в неделю. Мальчику нравится реальная жизнь, комфортные деньги приходят в руки всё чаще, и он постепенно расслабляется. Больше не нужно каждый день вставать с рассветом и нестись в метро на другой конец города — Питер частично переходит на удалёнку. Его скиллы и амбиции замечают, и его повышают, как повышается и его самоощущение, становится свободней размах мысли, а пункты, что раньше нервно тряслись в его списке с пометкой мечты, понемногу стали приобретать очертания, цвет и плоть, и гордо называться целями. Далёкий экранный Тони всё реже бередит душу Питера, и теперь кажется ему спонтанным юношеским помешательством, внезапным диагнозом, не имеющим стратегии лечения. Неприятно, хотя и ничего смертельного. Он видит Тони практически через год с того вечера — на этот раз другая площадка, другой повод, другие люди. И Питер тоже другой. Прислонившись к колонне, он вальяжно потягивает цитрусовый фреш, и тонкая горечь напитка сливается с ощущением глаз Тони на себе: — Питер, верно? Напомни, чем ты занимаешься? Тони знает, что случайного пассажира сюда не пригласят, потому, выслушав пару лаконичных фраз от Питера, одобрительно кивает и обещает связаться с ним позже, ведь «я уверен, ты мне пригодишься». — Как поживает Плюшка? — делает шаг в бездонную пропасть Питер, ссылаясь на недавно возникшую неприятность с кошкой Тони, и прямо сейчас он стопроцентно уличён в наблюдении за социальной жизнью Тони. Хочешь не хочешь — а об этом знает весь англоязычный «Тик-Ток». Тот вежливо смеётся: — Она в полном порядке, спасибо. Мне страшно нравится твоя подвеска, где ты такую взял? Уходит пара безмятежных секунд на то, чтобы понять, о чём говорит Тони, жадно впивающийся взглядом в шею Питера. — Это подарок моей подруги, она создаёт индивидуальные украшения из натуральных камней, — мягко отвечает Питер, мысленно умирая в нирване от такой дозы внимания. — Выглядит потрясающе… — слегка подвисает Тони. — Она удивительный ремесленник с особым взглядом на вещи. — Дашь мне её контакты? — Питер не успевает ответить, как под руку Тони хватает Даниэль, намереваясь отвести в сторону бара. Тот заканчивает свою фразу уже в пол-оборота. — Пожалуйста, напиши мне в «Инст»! Только не забудь. Питер отвечает уже в пустоту. — Я не забуду. И следом дополняет, только мысленно: «Ты даже не представляешь, какую прекрасную жизнь мы прожили в моей голове». Он стряхивает с себя шлейф этого долгожданного и неожиданного диалога, а следом приканчивает залпом свой фреш. Намерение безалкогольной аскезы тут же приобретает сомнительный характер. После этого разговора… Да чёрт с ним, если честно. Питеру предстоит настроиться на сообщение для Тони в «Инсте» — вот, где действительно стоит паниковать. Он шумно сглатывает, принимая входящий от Дина. — Я приехал. Ты идёшь? Он спускается в холл, и громкая музыка оставляет после себя лёгкую заложенность в ушах. Питер накидывает на плечи клетчатый пиджак, недавно приобретённый им за деньги, какие ни разу не тратил (простите — вкладывал) в одежду, так что несколько секунд самолюбования в зеркале логично идут в комплекте. Краем глаза Питер замечает до боли — в самом натуральном смысле этого слова — знакомый взгляд. — Уже уходишь? — нарочито вежливо интересуется Тони, играясь в руках мобильником. — Ага, — отвечает Питер отражению в зеркале, однако ему хватает ума обернуться и без заикания продолжить. — Мой парень приехал, ждёт внизу. — Ну, парню привет, — поддразнивает Тони, снова не дожидаясь ответной реплики собеседника, и пропадает в тяжёлых кулисах за сценой. Питер падает на сидение машины Дина, а выражение его лица, ко всеобщему сожалению, никак Дином не идентифицируется. — Ты чего это такой радостный? — влажный чмок в щёку, и от Дина пахнет цветочной свежестью с намёком на мяту и лаванду. Словом, ничего общего с амброй или чёрным перцем. — Тони Старк попросил меня связаться с ним, — сообщает Питер, и, честно говоря, он готов врезать самому себе за эту дьявольски довольную улыбку. — В смысле? — не понимает Дин, но считывает чистейший восторг с лица своего парня. — Ему понравилась подвеска от Джеки, он попросил её контакты. — Вот нихрена себе! — игриво отвечает Дин, выворачивая руль и покидая парковку. — Ну, благо Тони Старк позарился исключительно на подвеску. А не всего тебя целиком. — Чего?.. — смущается Питер напополам с неловкостью за совершенно не смешную шутку Дина. — Люблю тебя, говорю, — подытоживает Дин, накрывая руку Питера своей. Питер смотрит на сплетение их рук и… чувствует себя грёбанным предателем. Дин — очень хороший. Заботливый, добрый, смешной, честный. Он несколько месяцев завоёвывал доверие Питера, и тот наконец-то ему открылся: такому умному, сексуальному, потрясающему, находящемуся рядом. Для Питера это «рядом» имеет чрезвычайный вес. Он яро убеждает себя, что реальная жизнь — вот она, здесь, в моменте, в этой секунде, в мимолётном поцелуе Дина, в его крепких объятиях или вечернем признании: — Знаешь, мне так хорошо с тобой. — И мне с тобой, — отвечает Питер, целуя его сладко и глубоко, а затем раздевает того догола, опрокидывает на кровать и через время кончает в голос, изо всех сил пытаясь не рисовать в уме вылизанную укладку и шутку про парня, кокетливо танцующую на алых губах. Он пишет Тони на следующий день. Факт изощрённых мучений Питера, в какой формулировке составить своё письмо из трёх слов, опустим плавно и без прелюдий. Питер в восторге. Его ладони потеют, когда он несколько раз набирает и стирает текст, прежде найдя аккаунт Старка по поиску, а затем, игнорируя манящую кнопку «Подписаться», жмёт на «Написать». Это даже лучше, чем в его самой смелой мечте. Сообщение улетает на просторы интернета, и теперь всё это — живой диалог с Тони, фантазии о Тони, ответный эмодзи от Тони обрушиваются на Питера ярчайшим осознанием реалистичности. Питер вспоминает все отыгранные в уме разговоры с Тони, секс во всевозможных локациях, встречи на семейных праздниках, глупые свидания где-нибудь вдали от города, интимные диалоги о чувствах, о болях, о свете и темноте — и ему становится так стыдно, и жарко, и волнительно, и снова стыдно, будто он посмел присвоить Тони себе без вмешательства самого Тони, без официального на то разрешения, позариться незаконно и бессовестно, подумать о нём во всех существующих смыслах и, наконец… Влюбиться в него так сильно, так глубоко и отчаянно, впиться душой и телом, словно когтями — в тёплую, ещё пульсирующую плоть — что отныне и навеки для Питера нет оправданий. Он стал таким же, как все, он — всего лишь очередной из десятков и сотен воздыхателей Тони, что ошиваются рядом или вдохновенно комментируют его фото. Он — один среди многих, кто может находиться в его поле зрения, но кто никогда не станет ему по-настоящему близким. Это осознание придавливает Питера сверху новой бетонной плитой отчаяния. Ещё один адский круг — чуть уже, жарче и удушающей. Как забавно: он столько времени усиленно стирал черты Тони из своей памяти, хоть ластик не слушался и падал из рук, а контуры въедались в подкорку по-новой. Он почти добился маломальского результата: уже не таял при виде его видео-роликов, не генерировал радужные грёзы перед сном, не романтизировал его от макушки до пят, не тосковал по нему, в конце концов. Эта тоска не казалась Питеру беспочвенной: в какой-то момент он увидел в Тони родную душу — человека, с которым мог бы говорить на одном языке, заниматься похожими вещами, читать один и тот же нон-фикшн, вместе ходить на йогу и запекать индейку на День благодарения. Эти фантазии в какой-то момент стали настолько реальными, что Питер начал пугаться их. В его голове они перевоплотились то ли в прошлое, то ли в будущее: возможно, Тони и Питер встречались в прошлых жизнях и были по-настоящему близки. А, может, это было предчувствие их совместного будущего, которое казалось страшно реалистичным и правильным. А теперь эта встреча, этот взгляд, это сообщение… Все баррикады Питера срываются вниз с неизмеримой высоты, смешиваясь в единый хаос из кирпичной крошки и ржавой проволоки. Чувство к Тони оживает в нём по-новой: мучительно, страстно, громко — подобно прекрасному цветку, что пробивается к свету сквозь рыхлый слой неплодородной почвы. Ещё никогда он не ощущал себя настолько счастливым. Ещё никогда он не ощущал себя настолько несчастным. Питер давно понял, что важная черта любви — взаимность. Поэтому он точно не любит Тони, это просто влюблённость. В-л-ю-б-л-ё-н-н-о-с-т-ь. Питер готов подписаться под каждой буквой. Одурманивающая, отягощающая, непоколебимая, неизменная влюблённость. Она просто есть. Этого уже не изменить. Её можно игнорировать, питать, воспевать, ненавидеть — но факт есть факт. Питер до одури влюблён — до дрожи, до истерики, до хрипоты. И ему смертельно стыдно перед Дином. Дин этого не заслуживает. Никто не заслуживает быть вторым вариантом, скамьёй запасных. Потому что, видите ли, главный приз Питеру не достался. Питер думает об этом весь следующий вечер, и всю следующую ночь, пребывая в сонных объятиях Дина. То чёрное, матовое, ядовитое вещество начинает выделяться из каждой поры, каждой клетки его тела: оно протискивается между кровеносных сосудов и мышц, преодолевает сетку рёбер и выходит наружу зловонным гноем, примешиваясь ко всему, о чём думает, что делает, к чему прикасается Питер. Ему уже даже не больно — ему просто никак. Он во всецелом, безусловном принятии. Осень подкрадывается, как умеет лишь она: подбрасывает румяно-жёлтые листья в тусклую зелёную траву, подмазывается прохладным ветром к затылку, загоняет жителей города под крыши кофеен внезапными острыми ливнями. Всё, что происходило внутри последние месяцы, понемногу сдулось и выцвело. Осень замедляет и действует как прохладный душ. Питер любит осень до мурашек под коленками, до всех картонных стаканчиков из-под кофе и обратно, любит её запахи, её пейзажи, её атмосферу и романтику. Любит её обещания о том, что всё будет хорошо. Любит её протесты в виде глубоких луж перед домом, любит её пряные запахи в пекарне на углу, откуда Дин часто приносит им круассаны на завтрак. Они вместе почти год, и Питер всерьёз задумывается об общем доме, будущем и вполне вероятном ребёнке, едином быте и путешествиях. Они вновь встречаются на очередном ивенте. Питер облачён в безукоризненную тройку, его чёрная бабочка приветливо машет своими крохотными крыльями гостям, поочерёдно очарованным двумя невероятно привлекательными молодыми людьми, а их имена просматриваются в списке «специальных гостей» и на карточках на банкетном столе. Двумя, ведь Дин властно прижимает Питера к себе за талию, при этом сдержанно улыбаясь и позируя местным папарацци. Они не поп-звёзды и уж тем более не гении их времени, но Питер недавно полностью ушёл из найма и занимается любимым делом, будучи сам себе строгим и дотошным работодателем. Дин взял в свои руки бизнес отца, так что теперь они как та парочка из «Пинтереста», цепляющая взгляды и планирующая дату тихой и скромной свадьбы «для своих». Питер счастлив. У него есть всё, о чём он когда-то мечтал, что с таким трудом и упорством собирал в свою многолетнюю копилку. Стройный, красивый, обеспечивающий себя сам, он невероятно горд собой и тем, что создал себя самостоятельно. Селф-мэйд, что называется. И прямо сейчас к ним приближается Тони Старк. И вся напускная горделивость Питера вмиг улетучивается. Он вновь ощущает себя беззащитным, незатейливым мальчиком в растянутых трениках и дешёвой зипке. Он уже не чувствует руки Дина на своей талии — тот, вероятно, уходит за выпивкой им обоим, но рядом с ним Тони — почти такой же, как прежде, не изменяющий себе, разбрасывается очаровательными улыбками и дарит одну из таких Питеру. Кроме этого, Тони пробирается к нему среди толчеи и мягко притягивает к себе, как, вероятно, делает это со всеми «привилегированными», озвучивая: — Привет, Питер. Рад тебя видеть. — Тони, — белоснежно улыбается Питер, в течение секунды надеясь угадать: на Тони тот же парфюм, что и пару встреч назад, или нечто другое? — И я очень рад. Один тут? — Эмм… — явно не ожидая этого вопроса, слегка буксует Тони. — Ты знаешь, да. Сегодня один. А ты? — Я с Дином, — Питер бросает взгляд в общий зал в надежде найти знакомое лицо, но возвращает внимание к Тони. — Видимо, его взяли в заложники поклонники его «Тик-Тока». — Ясно, — искренне посмеивается Тони, пристально глядя на Питера. — Слушай, я тут недавно подсмотрел в сети плоды твоей деятельности… Кажется, нам стоит поработать вместе. Как думаешь? Тони что? Он намеренно оценил труды Питера? Это не сон? Ну и чем, интересно, Питер может ему помочь? Прочитав бегущую строку на удивлённом лице Питера, Тони продолжает: — Мне отчаянно нужны новые, современные идеи. Желательно нестандартные. И мне кажется, ты можешь мне их предложить. Тони абсолютно серьёзен, а у Питера захватывает дух от происходящего. Он совершенно согласен на любое его предложение, что даже пугает, а ещё он, кажется, ловит в парфюме Тони новые оттенки. — Тони, у тебя… кровь. Это совершенно неожиданно и не к месту, и это точно последнее, что сегодня Питер планировал наблюдать, но глаза не врут — из носа Тони выползают алые капли, и ему становится… неловко? — Чёрт, снова… — Тони касается пальцами носа, а Питер мгновенно реагирует, доставая из кармана платок-паше. — Возьми, — он не знает, насколько близко может подойти к Тони, но тот будто бы благодарен Питеру за то, что он не делает из этого драму, а ведёт себя как подобает джентльмену. Когда Питер замечает, что пара случайных лиц начинает пялиться, он робко, воздушно касается предплечья Тони фразой: — Отойдём? Тот рассеянно кивает, с презрением глядя на окровавленный платок. Питер ведёт Тони к уборным, направляя его ладонью по спине. Под пальцами рождаются грёбанные вселенные. Слишком странно, слишком близко, слишком сюрреалистично. В мужской уборной оказывается пусто, и Питер понятия не имеет, что делать дальше. О чём говорить с Тони? Хочет ли он сейчас что-то обсуждать? Градус неловкости мгновенно тянется к своему максимальному значению. — Слишком много работы в последнее время, — разгоняет пустоту Тони, запуская воду из крана. — Как-то не рассчитал. — Понимаю, — очень сочувственно и безусловно искренне говорит Питер. Он чёртов эмпат, ему не понаслышке знакомы стресс, выгорание, депрессия и прочее веселье. Он знает, что отражается в глазах людей, которые не в ладах с собой. Они могут прикрываться активной деятельностью или счастливыми отношениями, и вся их жизнь с виду может казаться сказочно идеальной, но если присмотреться, если вслушаться в таких людей чуть внимательней, всегда можно прочесть между строк их потерянность или отчаяние. Ко всему прочему, Питер знает, как находить общий язык с такими людьми — не спугнуть, выслушать, понять, не спасать, но просто быть рядом. Он может написать целую книгу об эмоциональном дне и примерно такой же по масштабу эпилог про то, как поддерживать людей-потеряшек. Он считывает туманную грусть в глазах Тони, и сердце Питера сжимается, и руки Питера рвутся его обнять, согреть, защитить. Но вместо этого он говорит: — Тебе… принести что-нибудь? — неопределённо показывая рукой в сторону банкетного зала. И в своих же глазах падает до самой нижней планки в турнирной таблице. — Нет, всё в порядке. Спасибо, — улыбается Тони. — Платок, видимо, верну в следующий раз. — Оставь себе, — лепечет Питер, и ловит сам себя на слишком нежном, слишком участливом взгляде. Такие взгляды не посылают едва знакомым людям. Кретин. И, кажется, ему всё-таки пора. — Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти, — выдаёт он дежурно-вежливый монолог. — Ага, — кивает тот. Питер выходит из уборной на желейных ногах, мечтая не вписаться в столб или типа того. Всё это можно уместить в первой сводке новостей с заголовком «СТРАННО». Огромными буквами, жирным шрифтом. Питер возвращается в банкетный зал, Дин ловко подхватывает его под руку: — Всё в порядке? — Да… — расплывчато отвечает Питер, поправляя пиджак. Это последнее, чего он ожидал от этого вечера. Странно, что это вообще так сильно его задело, но чуть позже он видит Тони, выступающего с оскароносной речью на сцене, и облегчённо выдыхает. Он в порядке. Всё будет хорошо. Честно говоря, Питер очень старается. Старается смотреть на Тони обычно, безучастно, без липкого волнения, без колорадских жуков где-то под сердцем, но его щит безнадёжно плавится каждый раз, когда Тони шутит, или вещает что-то безумно отважно и эффектно, или когда он находит Питера в толпе и мимолётно ему подмигивает. Что-то внутри надламывается и перестаёт существовать как вид. — Это он тебе подмигнул? — удивляется Дин. — Вряд ли… Остаток вечера проходит, как во сне. Больше никаких взаимодействий, только прохладный салон машины Дина и едкое, тоскливое чувство внутри. Давно забытое — такое, когда внутренности сворачиваются в морской узел и слегка подташнивает. Питер просит остановить машину и подышать воздухом. Он очень, очень зол. На себя, на Тони, на Дина, который подозрительно молчалив, на вечер, сценарий которого было так легко предугадать. Ничего необычного, всё как всегда. Взгляд, фраза, конец истории до следующей встречи, и так до бесконечности. Питер открывает диалог с Тони, потом снова закрывает. Будет странно, если прямо сейчас Тони придёт уведомление, что Питер на него подписался? Возможно, ему космически всё равно. Но Питера буквально ведёт в сторону от ещё свежих воспоминаний — его собственного покровительственного жеста, этой быстрой, но чудесной близости, от того, что в какой-то момент времени в едином пространстве существовали только двое — он и Тони. Наутро всё становится, как прежде. Пробуждение в одной постели с Дином, совместный завтрак, нежный поцелуй в губы на прощание — тот уезжает на пару дней в соседний город в командировку, и Питер остаётся один на один со своим помешательством. Надо сказать, он пытается выбросить этот яркий эпизод, это камео Тони в его жизни, перед рабочим днём, но открывая ноутбук и заваривая третий по счёту кофе, он замечает, как исступлённо улыбается, вспоминая. Пуш сообщения всплывает на экране стремительно, но на осознание требуется несколько бесконечных секунд. Это Тони пишет Питеру: «Привет, ты в порядке?» Но Питер где угодно, только не там. Он нетерпеливо отодвигает ноутбук, залпом допивает кофе, и тупо сверлит взглядом экран мобильного, переваривая происходящее. Стоит ли ответить прямо сейчас? Или подождать немного? Господи, он такой идиот. «Привет, более чем. Как ты?» — с намёком на инцидент, и, возможно, это лишнее, но как иначе ему продолжить этот странный диалог? «Я тоже. И всё же хочу вернуть тебе платок, ты буквально спас мне жизнь вчера. Есть планы на вечер?» Мир вокруг начинает вращаться вокруг своей оси — быстро, остро, с ноткой осуждения. Питер отвечает на сообщение прежде, чем позволяет себе подключить критическое мышление. «Честно говоря, не особо. Что предлагаешь?» Рабочие задачи Питера нервно толпятся где-то в уже закрытых вкладках браузера и почты. «Я взял недельный отпуск от офиса, чтобы восстановить здоровье, но всё равно не могу усидеть на месте. Хочу обсудить с тобой один будущий проект, есть возможность подъехать через пару часов?» — и следом кидает адрес своего пентхауса, или, должно быть, средневекового замка с тысячей комнат. Питер громко сглатывает, понимая, что метнулся бы мгновенно в любую из сторон света, назови его Тони по имени. Шёпотом. Одного раза было бы достаточно. Час уходит на душ, сборы, настройку параметров мозга: не дуреть, не падать с головой в то, в чём Питер и так по самые гланды, не надеяться, не ждать, не смотреть слишком нежно, как будто он что-то знает. Короче, не быть самим собой. Задача кажется до абсурда невыполнимой, но пути назад нет. Тони ждёт его, но, честно говоря, это Питер ждал его столько лет. По пути к заветному адресу ладони безбожно потеют и мёрзнут одновременно. Тони встречает его сам — никаких дворецких, спецагентов или секретарш. Он одет в серую худи и спортивные штаны — домашний, свой, почти как со своих утренних «историй» в «Инсте», от которых Питер буквально задыхается. На деле Паркер ведёт себя спокойно и даже достойно: лучезарно улыбается, не заикается, проходит с Тони в гостиную и соглашается на приличное для двух часов дня количество крепкого алкоголя из коллекции Тони. Его дом прекрасен — Питер узнаёт каждый второй угол, ракурс и положение, собирает воедино знания планировки и интерьера, мысленно приветствует книги и пластинки Тони, отмечая, что в реальности они выглядят ещё более стильно и презентабельно. Болтая с Тони, обмениваясь вежливыми репликами, периодически шутя или смеясь, Питер ловит себя на том, что пытается запомнить каждый момент. Эту обстановку, этот запах в комнате, предмет их разговора и улыбки Тони — всё это, будь воля Питера, он сгрёб бы в охапку и запихал в самый дальний уголок своего сердца, чтобы добраться туда можно было на трёх электричках с двумя пересадками и без обратного билета. Тони не замечает, но сердце Питера открывается ему навстречу трепетно, долгожданно — так, будто заплутавшему путнику наконец-то протянули чашу с живой водой. В какой-то момент они спорят, строят догадки относительно проекта, обмениваются мнениями, с интересом глядят друг на друга, и это чувство, когда двое говорят на одном языке — бесценно и восхитительно. Тони посылает Питеру одобрительный взгляд: он не ошибся, мальчик искромётно хорош в своём деле и крайне свеж на идеи. Питер отвечает ему понимающими глазами, в которых плещутся волны вперемешку с белоснежной пеной. Он хорош собой, спортивно сложен, и от него пахнет, как от только что проснувшегося океана, так что Тони немного задумчив, когда задерживает взгляд на собеседнике на пару секунд дольше положенного. Время течёт незаметно, будто кто-то нарочно торопит стрелки часов, нарушая естественный механизм. Они отлично поработали сегодня, хоть это и не назвать «отпуском» для Тони, но Питер давно не чувствовал себя настолько профессиональным, нужным и полноценным. Любопытное сочетание, не правда ли? — Спасибо, что приехал, — Старк пожимает ему руку и легонько притягивает к себе, Питер на мгновение улетает в небытие, но чувствует потребность вернуться. — Тебе спасибо, что пригласил, — эти мелкие надоедливые бабочки задевают своими крылышками его лёгкие, почки, печень. Питера колбасит так сильно, а градус алкоголя в нём так невовремя высок — что он, конечно, не пьян в известном смысле, но пьян от… прикосновений, взглядов. Внимания. Без права на похмелье или разрядку. Всё куда серьёзней, чем кажется. Домой он направляется, принося на лице самую маниакальную улыбку на свете, но ему плевать: Дин не может быть свидетелем этого извержения вулкана, так что, еле добравшись до ванной, Питер стягивает с себя все слои одежды и начинает жарко, как не сдерживающий себя мальчишка, вспоминать Тони. Он был так сюрреалистично близок, был таким живым и настоящим, что все похороненные до этого момента фантазии Питера пробудились в нём с новой, удвоенной силой. Боже, как же он его хотел. Всего целиком и по миллиметру этого стройного, загорелого, обнажённого тела. Бортики его домашнего худи у шеи, пропитанные тем самым чёрным перцем и чёрт знает чем ещё, ровные, аккуратные пальцы по тачпаду ноутбука, уверенность в каждом жесте и слове — и Питер метафорически умирает, сползая по стене душевой кабины. Сперма горячая и липкая — такая же, как эта нездоровая любовь Питера к Тони, но он ничего не может с собой поделать. Тони его захватил. С того дня вся жизнь Питера медленно, но верно переезжает в другую плоскость. Дин возвращается домой и видит своего парня, безжалостно работающего сутки напролёт, периодически выезжающего на личные встречи с Тони Старком. Вау, что сказать. Дин счастлив за своего будущего супруга, ведь они с Питером вместе довольно давно, и радоваться его успехам, как собственным — абсолютная база его жизни. Но кое-что происходит одновременно с этим: Питер будто… начинает смотреть сквозь него. Он всё такой же родной и тёплый, заботливый и желающий его, Дина, в их огромной постели с бельём цвета слоновой кости, но, когда Дин пытается поймать внимание Питера, тот словно не здесь, не в этой реальности. За проведённое вместе время он успел выучить карту эмоций Паркера достаточно хорошо, но сегодня есть кое-что, что совершенно ему не поддаётся. И Дин начинает наблюдать. После встреч с Тони Питер становится каким-то подозрительно воодушевлённым. Их проект довольно масштабный, так что встречаются они часто, а затем Старк приглашает Питера на пару шумных мероприятий, и Дин идёт к нему в комплекте как +1. Всё сразу становится понятно: теперь они чуть ли не лучшие друзья. Спокойно общаются друг с другом, шутят и пожимают руки, а Питер ловит каждый брошенный ему взгляд Тони, будто это его последняя надежда на безбедную жизнь. Старка вообще не смущает присутствие Дина, ведь в какой-то момент тот подходит и что-то шепчет Паркеру на ухо. Шепчет близко, сладко, по-свойски. Будто всё, чего касаются лучи старковского эго, становится автоматически его. Питер, конечно, смеётся, ласкает Тони глазами и смущённо поджимает губы, и это становится то ли первой, то ли последней каплей для Дина. Домой они едут молча. Этот маленький сантиметр дистанции между ними, зародившийся ещё тогда, пару месяцев назад, теперь приобретает масштабы бездонной пропасти. Дин что-то теряет в общении с Питером, но всё никак не решается об этом заговорить. В целом, всё в порядке: Паркер любит его, продолжает делать небольшие сюрпризы время от времени, целует перед сном и не забывает поливать его огромную монстеру в кадке. Но вот сегодня, этим самым вечером, Дин, кажется, кое-что понимает. Он останавливает машину возле дома и просит Питера остаться на пару минут. — Что случилось? — хмурится тот. — Я бы хотел кое о чём тебя попросить. — Питер непонимающе поднимает брови. Дин слишком серьёзен, и это ему не нравится. — Я очень рад за тебя, твои успехи и… твой новый уровень общения с Тони. Правда, я безумно горд тобой. — Лицо Питера нечитаемо, но тот, кажется, перестаёт дышать. — Но, знаешь, Питер… В последнее время я замечаю что-то не то в нашем общении, и сегодня мне показалось, что… — он поджимает губы, на лбу нарисовываются морщинки, а взгляд обращается куда угодно, но только не к Питеру. — Что? — Питер делает вид, будто не понимает его. — Что вы с ним стали слишком близки. Тишина, повисшая в воздухе, становится вязкой и неуютной. Питер ничего не отвечает — только глупо моргает, глядя в окно. Он не отрицает — да, их отношения с Тони стали другими. Они в принципе перестали существовать как плод его грёз и стали реальностью. Но всё, что происходит сейчас между ним и Дином… Он не может этого объяснить. Он запутался. Он любит Дина, но его сердце истекает кровью по отношению к другому человеку. И прежде, чем Питер осмеливается что-то сказать, он слышит робкое: — Просто если у тебя, в твоих чувствах ко мне что-то поменяется… Пожалуйста, дай мне знать. Не держи это в себе, я не вынесу твоих секретов. И я не хочу, чтобы однажды мне изменили. Даже с таким, как Тони Старк. Эти слова на вкус почти ядовиты, но если не сказать их сейчас — то когда вообще? Питера они пришвартовывают по башке бетонной плитой. Он даже не сразу осознаёт, что эти слова — не его разыгравшаяся тревожность, а субстанция, сказанная вслух, вылепленная из мыслей Дина и скомканно поданная на его языке. Дин замолкает, никто друг на друга не смотрит. Питера не в чем обвинить — он не сделал ничего лишнего, ничего такого, за что его можно было бы порицать. Но он понимает, о чём говорит Дин. И, слава богу и всем причастным, что тот не знает, что именно творится внутри его головы всё это время. Иначе Дин давно бы убрался отсюда, сверкая пятками. Судя по всему, ответа он и не требует, так что просто покидает салон и устало бредёт к двери дома. Ночь будет очень холодной. Как и следующее утро, а потом ещё и ещё. Их жизнь пытается быть прежней, но симпатично-идеальный паззл местами крошится, а где-то вообще не сходится по краям. Питер тих и задумчив, весь в работе, как и всегда. Дин обходит его стороной, боясь то ли наскучить, то ли спугнуть, а может, всё вместе. Дома не слышно криков и ссор, и Питеру кажется, что лучше бы они обменивались обидными словечками на неприличной громкости и отдубасили друг друга пуховыми подушками вместо того, чтобы делать вид, что всё нормально. Дин больше не тянется по утрам к его щеке, а когда покидает порог, просто кивает, оставляя Питера обдумывать своё совсем не примерное поведение. Он больше не затевает разговоров, но вроде бы даёт Питеру это время, чтобы разобраться в себе и в них. Питер ненавидит себя за это ещё больше. А Тони в очередной раз пишет: «Приезжай» Деваться некуда — их масштабный проект подходит к своему логическому завершению, сроки поджимают, Тони особенно увлечён, так что Питер в очередной раз едет туда, где всё началось, подразумевая под этим всем — совершенно ничего особенного. Он сегодня немного рассеян, и Старк быстро замечает это, молча предлагая фильтр-кофе из своей баснословно дорогой кофемашины. Питеру приятно, что частенько они понимают друг друга без слов, но сегодня напряжение его тела прямо пропорционально его думам, и он вздрагивает, когда Тони зовёт его, судя по тону, не в первый раз. — У тебя всё хорошо, Пит? — по-дружески сокращённая форма его имени из уст Тони не делает его участь легче, но тот согласно кивает, не оставляя при этом ни тени сомнения: всё не хорошо. — Поделись, если хочешь, — они сидят на разных концах одного дивана, каждый за своим ноутбуком. Тони смотрит на него исподлобья откуда-то слева, и глаза его так неподходяще участливы, и усталость прошедших дней ощущается сейчас особенно остро. Ну, и неосуществимая любовь мальчика к Тони тоже играет свою роль, разумеется. — Я в порядке, не парься, — бросает Питер, направляя при этом на экран ноута крайне озадаченный взгляд. Вокруг них уже вечереет, и паркет премиум-класса этой комнаты сладко лижет огромный рыжий луч отправляющегося на покой солнца. Откуда-то сверху едва доносится нейромузыка без начала и конца. — Просто немного устал, — нелепо дополняет он, массируя пространство между лопатками. — Ну-ка вставай, — соскакивает с дивана Тони и ждёт, когда Питер закроет ноутбук и нехотя поднимется на ноги. — Ты имеешь дело с сертифицированным массажистом, вообще-то. Развлекался так лет двадцать назад. — Он отворачивает Питера от себя и кладёт свои ладони тому на плечи. Тони чуть выше Питера, так что держать мальчика в своих огромных тёплых руках ему чрезвычайно удобно. Умелые пальцы ощущаются даже через слой спортивной зипки — не такой, какими Питер питался лет пять назад, а стильной, качественной и дорогой. Может, знаете ли, себе позволить. Как и сплюнуть в пространство неотвратимый, необузданный стон, когда Тони слишком приятно массирует пальцами межлопаточную область его спины. Всё происходит быстро, рвано и неожиданно. Питер, осознавая, что он только что подарил Тони, внезапно затыкается, надкусывая нижнюю губу. По спине проходит приятный, волнующий разряд тока, а пальцы Тони зачем-то продолжают эту сладкую пытку. Возможно, Питер мог бы объективно оценить весь масштаб трагедии, если бы не обмяк в руках Тони так непотребно быстро, словно тряпичная кукла, если бы не нашёл опору в нём самом и не отклонился головой назад, давая Тони зелёный свет. Что же ты делаешь, Питер? Что же ты творишь… Тьма наступает стремительно, не спросив. Все многолетние демоны, до этого дня уныло ютящиеся в своих крохотных домиках где-то на задворках его сознания, сейчас вырываются один за другим из своих укрытий с воинственным кличем — так, словно ждали развязки этой войны сотни жизней. Шумно облетают его рёбра, проникают в сердце сладким чувством нужности и вожделения, а затем устремляются наружу в виде приглушённых стонов из его грязного рта, как раз в тот момент, когда Тони притягивает его ближе и касается своим дыханием открытой шеи. Ждёт так пару секунд, словно выводя ровным, филигранным почерком сам себе персональное приглашение, а затем проводит по ней языком влажную трёхсантиметровую дорожку, вбирая в себя естественный запах Питера, почти улетучившиеся ноты его поистине сексапильного парфюма и несколько нежных, едва заметных волосков, в противовес которым идёт строгая, стильная цепочка из тонких звеньев белого золота. Питер разворачивается, их слюна смешивается, ноги подкашиваются. Тони хватает мальчика за предплечья и жадно шепчет: — Ты сводишь меня с ума. Представление кажется сюрреалистичным, Тони проводит пальцами по отросшим волнистым локонам Питера, тот улыбается и закрывает глаза, не веря происходящему. — Ты давно сводишь меня с ума. — Так уж давно? — тихонько посмеивается тот, и Питер, окончательно воюя на стороне Тьмы, прижимается своими бёдрами к бёдрам Тони, чувствуя, что ширинка на его джинсах вот-вот лопнет. — Чёрт, Питер… — Тони швыряет его на диван, ширина которого позволяет комфортно устроиться им обоим и скомкать Питера под собой. Он — горячий, упругий, дерзкий, ни черта не боится и не стесняется, и ведёт себя так, будто ждал этой ночи всю жизнь. Они сдирают друг с друга одежду, и глаза Питера дьявольски горят алым пламенем, пока он влажно обсасывает член Тони — туда-сюда, вниз-вверх, вниз по крупному, аккуратному стволу, и вверх к сочащейся головке; пока кончает сам без помощи чьих-то рук. Наверное, Тони не мог этого предвидеть, но Питер занимается любовью, как сущий зверь, добравшийся, наконец, до своей жертвы. Он — громкий, живой, настоящий, и собственную крышу Тони сносит моментально, когда мальчик превосходит сам себя и подставляет член к ягодицам Тони, входя в него медленно, с нелепым звуком, похожим на лопнувший шарик. Всё, что происходило до этой секунды — обнуляется. Тони послушно подставляет себя, возбуждение ломает изнутри и снаружи, и проливается солёным и терпким на ноги и бёдра. Они сливаются, растворяются, разбрызгиваются по углам комнаты, являя собой зрелище, точно в элитном кино многомиллиардного проката, как в романе-бестселлере, по которому сходит с ума вся женская половина человечества. Весь мир вокруг приобретает до одури яркие, одурманивающие цвета, но Питер далеко не сразу замечает, как эти оттенки по-настоящему ядовиты. Он ещё долго будет извиваться под Тони и над ним, постанывая хрипло и тяжело, выкрикивая чужое и такое родное имя. Ещё долго будет вдыхать его, такого долгожданного, вымученного, выстраданного у этой грёбанной вселенной. Имя Дина, адрес их дома, их общая кровать выводятся из сознания отбеливателем, вся планета вертится в тысячу раз быстрее, и одна до одури восхитительная мысль посещает его несчастную голову: во всей этой истории Питер не учёл одного — варианта взаимности. Ночь накрывает их звёздным куполом, мобильный на журнальном столике грубо вибрирует. — Кажется, твой парень тебя потерял, — небрежно бросает Тони. Питер глубоко вздыхает и выкарабкивается из-под тела Тони, рвано дыша. — Блять… — это Дин. Разумеется, это он. Уже довольно поздно, и если Питер в это время задерживается, то обязательно сообщает Дину об этом. Сегодня он не написал ему ни строчки. Питер беспомощно смотрит на Тони, блокируя экран телефона. Ему абсолютно нечего сказать. Он ни о чём не жалеет. Тони, слегка поддатый от секса и абсолютно голый, садится на край дивана. — Не хочу, чтобы ты уходил. Голова Питера всё ещё кружится от происходящего. — Но мне надо… надо сказать ему. — О чём? — Про тебя. Про нас. Про это всё, — Питер неопределённо обводит рукой комнату. — Стой-стой-стой, — тушует его Тони, делая при этом вид почти безучастный. — Слушай, Питер, ты мне нравишься. Правда, очень нравишься. Ты безумно талантлив. И сексуален. И я хотел бы продолжить с тобой общение, но… — Но что? — не понимает Питер, ведь для него всё это имеет самую кристальную ясность. Он достиг своей цели. Тони ему покорился. Минуту назад он буквально брал его на этой самой постели. — Я не хочу забегать вперёд, Пит, — но Тони будто упрекает его. — И не хочу торопиться. Поэтому, может… может, ты не будешь так кардинально всё менять? — он озвучивает вполне адекватные вещи, но Питер всё ещё не понимает. — Но… Стой. А как же. Как же мы с тобой? — Питер чувствует себя неопытным ребёнком, от которого требуют решения сложного многочлена. Мир вокруг как-то незаметно скомкался, съёжился, стал противно пахнуть бензином. — А что мы с тобой? — спокойно, с улыбкой спрашивает Тони, даже изумлённо поднимая брови. — Мы с тобой провели потрясающий вечер. И… спасибо тебе за него. — Спасибо? Питер отшатывается, становится дальше на пару шагов. Он тоже совершенно обнажён, и не только телом. Нечто сокровенное, интимное и блестящее начинает рождаться в его добрых, по-собачьему преданных глазах. Он касается переносицы, дрожа ресницами, и явно сдерживает что-то очень большое, стихийное и всепоглощающее. В полутьме того не видно, но его щёки краснеют и в носу начинает щипать. Он больше не в силах сдерживаться. Всё. Его миссия на этой земле выполнена. Его больше нет — только лишь тень, условность. Кто вообще из ныне живущих людей способен сдерживать такое количество чувств внутри? Носить их в сравнительно небольшой грудной клетке столько долгих, мучительных лет? Кто вообще, помимо Питера, способен на такое затворничество и пытку? Слёзы предательски брызжут из глаз, но Питеру они больше не подвластны. Он закончился как личность на этом самом месте, и теперь готов ко всему, что с ним сделает Тони. Или не сделает. Мальчик сгребает свои вещи в охапку, совершенно потерянный, катастрофически разбитый, до смерти измученный своими не вовремя, не к месту, некстати возникшими чувствами. Это не любовь, но в глазах Питера всё особенно ярко, болезненно и возвышенно. Новое осознание этого вечера начинает не просто накрывать его с головой, а затягивать в себя, будто сумасшедшая воронка посреди океана, смертоносная и беспощадная. — Питер? — не понимает Тони. У него всё предельно просто. Есть симпатичный мальчик, есть тяга к нему, есть взаимодействие, которое случилось меж ними по доброй воле. И всем хорошо. Разве нет? — Так нечестно, — произносит Питер по буквам. — Это, блять, просто нечестно. И непонятно, кто адресат этого сгустка боли — Тони, или небо над головой, или он сам. Едва различая свою одежду и на ощупь ориентируясь в пространстве, Питер выметается отсюда, придавливаемый свинцовой тяжестью собственной совести. Плохой, очень плохой Питер Паркер. И такой наивный. Такой до чёртиков влюблённый. Такой маленький, одураченный мальчик. Обманутый, правда, самим собой, а не кем-то другим. Тони тут вообще не при чём. Он ничего ему не обещал. Это Питер пообещал сам себе. Если любить — то громко, трепетно, жадно. До звёздочек под веками, до последнего вздоха, до усрачки. Он этого не выбирал, просто так случилось. Случился Тони, его безоговорочное первенство над Питером, его дар и его проклятие. Питер наебал сам себя, придумав себе эту бесподобную фантазию, наградив её несуществующими качествами, наделив его, Тони, собственными чертами. Он не плохой, просто он — другой. И Питер хотел бы знать, что ждёт их дальше? Но проблема в том, что возраст его чувств — тысячи лет, а чувства Тони не существует даже в ближайшей перспективе. Но почему? Почему мир настолько жесток с Питером? Он вылетает из дома Тони, презрительно стирая слёзы рукавом зипки. Падает за руль, пытается дышать глубоко и без дрожи, но тело не обманешь — оно ещё там, в постели Тони, касается его разгорячённой кожи, впитывает его естественный запах, чувствует идеальную фактуру обивки дивана. Должно быть, на нём останутся пятна — много пятен, разных размеров и в разных местах. Тони придётся выводить их ядерным клинингом, и воображение Питера подкидывает неуместные параллели: один бог знает, что именно смогло бы вывести чёртова Тони Старка из памяти, из сердца, из селезёнки Питера раз и навсегда. Вокруг хоть глаз выколи, и лишь экран мобильного вновь оживает — сообщение от Дина. «Ты где? Всё в порядке?» «Я скоро буду, ложись спать», — он набирает примерно с минуту, как в тумане. Со стороны дальней дверцы машины слышен несмелый стук. Питер снимает блокировку с двери, Тони неясно зачем садится рядом. Смотреть ему в глаза — выше всех мыслимых сил. — Так вот что ты имел в виду, говоря «давно»? Питер беспомощно впивается пальцами в руль, взглядом ищет что-то между ног. Тони требуется минута, чтобы считать его реакцию безусловным согласием с только что сказанным. Хочется исчезнуть с лица земли насовсем, но на данный момент нет такой возможности. — Пит, если бы я знал… что это имеет для тебя такое значение. Тони какой-то слишком святой. Было бы куда лучше, если бы он высмеял Питера, назвав наивной и самоуверенной малолеткой. — Ты чертовски прав, для меня это имеет гораздо большее значение, чем для тебя, — резко обрубает тот. Затем жалеет, что нагрубил. Хотя нет. Не жалеет. Питера натурально бьёт мелкая дрожь, он начинает разминать онемевшие пальцы. Тони наблюдает за этим всем в бесконечном оцепенении. Слышно, как в его голове вращаются шестерёнки, как он складывает два и два, но даже будучи таким невероятно умным и сообразительным, вряд ли представляет, с каких пор тянется эта свистопляска. — Прости, — выдавливает он. Надо же, знаменитый Тони Старк, которому всегда есть, что сказать, сейчас способен лишь на единственное слово, сказанное почти шёпотом, на ощупь. Но на Питера оно действует внезапно отрезвляюще. Он поднимает на Тони нечитаемый взгляд. Смотрит долго, точно каждую морщинку, каждую пору изучает под микроскопом. Обводит взглядом лицо, жадно останавливается на губах, безнадёжно впивается зрачками в ямочку у шеи. — Тебе не за что извиняться, — слова карабкаются из самого нутра по сухому горлу, хрустят на зубах. — Вообще. — Я понимаю, — щедро отзывается Тони, — и всё же. Мне жаль, если это… тебя… Фразу он не заканчивает, но в воздухе повисает очевидное «уничтожило». — А мне не жаль, — улыбается Питер. Его улыбка не лёгкая и радостная, а с точностью наоборот. — Мне очень хотелось узнать, каково это. Тони поджимает губы. Кажется, он немного смущён, и слова Питера его задели. Ему и впрямь было хорошо. Им обоим. — Я всё ещё не хочу, чтобы ты уходил, — нелепо признаётся Старк. — Но и давать ложных надежд не могу, это не в моих правилах. — А что в твоих правилах? — глаза Питера чуть теплеют. — Ну, не могу же я раскрыть сразу все свои секреты… — Паркер знает этот тон — так звучит эго. Тони красноречиво поправляет шевелюру, а затем добавляет: — Но почему-то тебе так и хочется рассказать один-другой. Душа мальчика оттаивает окончательно, тело расслабляется. — Ты — один сплошной секрет, Тони Старк. Это странный вечер, странный диалог, странное всё. По всем законам жанра Питер должен был скорей покинуть это злачное место, проклиная Старка всеми правдами и неправдами, и чтобы последний непременно оказался последней тварью, беспрестанно хохочущим Питеру вслед. Заместо этого они сидят здесь, вдвоём, делая вид, что уже не второй час ночи, что им не пора прощаться и уходить на боковую, что их диалог имеет какой-то смысл, что всё это вообще логично и правильно. Но Тони не уходит, а лишь косится на Питера и думает-думает-думает. Питер, поджав губы, едва дышит, изучая потолок. Но всё однажды заканчивается. — Что ж, — резюмирует Тони. — Напиши мне, как доедешь до дома. — Ладно, — на автомате соглашается Питер, осознавая, что обычно слышит эти слова от Дина. При мысли о нём, о возвращении домой, о том, сколько всего ему нужно передумать и в скольком признаться, перед глазами вновь мутнеет. — Эй, — приводит его в себя Тони, на секунду касаясь пальцами скулы. — Ты во всём разберёшься, понятно? И даже я тебе в этом не смогу помешать. Питер озадаченно кивает, двигатель его машины мягко запускается. — Доброй ночи, Тони. — Доброй ночи, Питер Паркер, — едва слышно отвечает тот. Дорога домой, как назло, короче прежнего; в груди пылает, голова полна свинцовыми мыслями. Глаза слипаются, но у Питера есть одна очень важная задача — без приключений добраться до постели и не разбудить Дина. Он почти доволен тихим отпиранием двери и парой беззвучных шагов внутрь, но тут же его встречает полусонный Дин, стоящий в одних пижамных штанах. Красивый, подкачанный, свой. Точнее, в последнем Питер уже сомневается. — Где ты был? — бесцеремонно, но больше спокойно, чем нервозно спрашивает тот. — Я же говорил, что поехал к Тони заниматься проектом. — Это ты называешь «заниматься проектом»? — голос Дина повышается на пару диезов, когда он указывает на внешний вид Питера — растрёпанный, помятый, растерянный. Что-то вечно не договаривающий. — Питер, я тебя знаю… но это — не ты. — В каком смысле? — чуть не плачет Питер. Хватит с него на сегодня стресса. Но Дин и не думает закругляться. — Ты в последнее время совсем другой. Я тебя не узнаю. Пожалуйста, скажи, что происходит? А Питер только и может, что рвано дышать и смотреть куда-то в сторону. Ему бесконечно стыдно и больно, но сейчас не лучшее время жалеть себя. — Я не знаю, что происходит, Дин. Всё очень сложно. — Питер тривиален до чёртиков, но это хотя бы что-то. Он пытается направиться в сторону ванной комнаты, но Дин его останавливает, впиваясь в предплечья — туда, где ещё недавно прохаживался Тони своими чуткими пальцами. — Нет, я хочу услышать ответ прямо сейчас. — Они оказываются очень близко, но Питер отшатывается от Дина, будто тот — чужак. — Отвечай, — он сжимает пальцами челюсти Питера — не больно, но настойчиво, и Паркеру это даже нравится. Пускай всё закончится прямо здесь и сейчас — быстро, с концами и без наркоза. — Питер… Из глаз Дина скользят влажные дорожки, и он очень пытается держать уверенным голос, но что-то внутри него медленно умирает. Питер давно мёртв изнутри, так что… Они квиты. — Я даже не буду просить прощения. Ты всё равно меня не простишь. Наверное, это последнее, что надеялся услышать Дин. Точнее, именно в такой вариации. Что угодно, только не дешёвые завуалированные фразы, в которых замуровано столько болезненной правды. Эти слова его отрезвляют. Он убирает руки от Питера, отступает на шаг назад. Лицо его абсолютно бесстрастно — надо же, а Питер надеялся произвести эффект пуще прежнего. Дин глупо моргает пару раз, а потом Питер понимает. Наверное, он был готов к этому уже давно. И вот теперь это воплотилось в жизнь. И вот теперь от этого уже не так больно, ведь Дин вертел это в своей голове уйму раз. Должно быть, ради такого случая он приберёг в голове массу остроумных ответов. Или множество выражений лица — от брезгливости до стопроцентной ненависти. Но вместо этого лицо Дина внезапно пронизано… любовью. И один-единственный вопрос бороздит пространство. — Чего тебе не хватало, Питер? Скулы сводит страшно, и Паркер вновь забирает номинацию вечера — самая плаксивая истеричка из всех, ныне живущих. Нет слов, нет сил. Он медленно опускается на пол, обхватывая колени руками. Мотает головой, размазывает сопли рукавом зипки, задыхается от своих же слёз. Дин опускается за ним и обнимает его своими огромными, тёплыми, пахнущими кокосовым маслом руками.

***

Здесь очень мило. Аккуратная барная зона, живая изгородь, манящий запах кофе и свежей выпечки. Питер буквально чувствует себя внутри рекламной кампании. Упругие диванчики и деревянные столики возвышаются тут и там, посетители уютно гудят, под потолком безмятежно разливается трек жанра «инди». «Нам надо поговорить» — так написано над входом в это живописное место. Символично, не так ли? Питер садится за отдалённый столик — за все эти годы онлайн-работы с людьми он так и не научился любить их по-настоящему. Ему подают стакан прохладной воды с лимоном и мятой. Он благодарно кивает. Питер оглядывается вокруг и думает: как много из этих людей прямо сейчас разговаривают и впрямь о чём-то серьёзном? Насколько ответственно или халатно они относятся к тому, что говорят? А их слушатели — они верят им? Верят безоговорочно или лишь делают вид, что верят? В последнее время Питер передумал много разных вещей. В последнее время он думал столько, сколько не думал за всю свою жизнь. Он глупо улыбается сам себе — каким был странноватым, таким и остался. Неважно. Его душевное равновесие всё ещё в немного шаткой позиции, но это взрослая жизнь, детка. Так он намерен себя успокаивать до конца своих дней. Кому-то повезло меньше — смертельная болезнь или типа того. Он ещё легко отделался. Всего-то… Напротив него присаживается молодой человек. Приятный, вкусно пахнущий, со светлой энергетикой. Человек снимает плащ, кладёт на край дивана. Достаёт из клатча дезинфицирующую салфетку и неспешно протирает обе руки, тщательно проходя ею по подушечкам пальцев и между ними. Оба молчат. Хотя нет: человек — молчит, а Питер незатейливо улыбается, глядя на эти руки. Очень знакомые, почти родные. А этот ритуал с салфеткой ему ближе, чем казался еще секунду назад. — Привет, Питер, — говорит человек. Питеру очень надо поднять взгляд, взглянуть на собеседника, проявить вежливость и уважение. Возможно, ранее он репетировал это много раз. Возможно, в его голове это звучало куда легче, чем теперь. Человек глубоко — но не тяжело, а сочувственно — вздыхает. — Никакого тебе кофе, пока на меня не взглянешь, — человек улыбается. Питер не видит, но чувствует. Он будто вернулся в детство, где можно спрятаться «в домике», просто не глядя на объект. Это так глупо, что Питеру хочется смеяться. Но рядом с этим человеком он никогда не боялся казаться глупым. — Дай мне минутку, — заверяет Питер человека. Одному богу известно, за что мы готовы простить других людей, при этом веками не прощая самих себя. — Всего минутку. — Хорошо, — отзывается человек. Без тени упрёка, с ноткой понимания. Питер прикрывает глаза, и его веки легонько порхают, будто под ними рисуется новый, неизведанный мир, который точно будет лучше предыдущего. Через пару секунд Питер чувствует на своих руках чьё-то тепло. Это тепло очень нежное, приятное, особенное. Такое тепло не дарят просто прохожим. Его вымеряют до миллиметра, до чайной ложечки, создают за много лет беспрестанной любви и дарят безвозмездно, за просто так. Даже когда получатель этого совсем не заслуживает. Давление тепла чуть усиливается, Питер в ответ переплетается с этим теплом своими пальцами. Это давно забытое чувство — быть причастным к чему-то, к кому-то быть привязанным незримой нитью. Полгода бесконечных дум и одиночества дают свои плоды. Голова умнеет, сердце мудреет, разум отрезвляется. По крайней мере, Питеру очень хочется в это верить. И он поднимает взгляд.