A good sleep

      Сегодня в Нью-Йорке погода непривычно прохладная для лета. Хотя на улице было светло почти как днём, вечерняя прохлада всё же была ощутима и подсказывала загулявшимся американцам, что пора уже домой.       По дороге медленно, можно даже сказать, неторопливо двигался черный автомобиль с тонированными стёклами, которые, впрочем, сейчас почти все были легкомысленно открыты почти полностью.       США, совершенно не привыкший носить что-то настолько деловое, задумчиво теребил собственную рубашку. Именно он настоял на том, чтобы открыть окна – свежий (относительно свежий) воздух помогал сохранять хоть какую-то бодрость и не уснуть. А ещё ему искренне нравилось смотреть на улицы своего города. Гордость за красоту архитектуры и любовь к зелёным паркам и прозрачным озёрам смешивались в нём с неким трепетом перед заслоняющими заходящее солнце стеклянными башнями и огромными небоскрёбами. Это его город, его и ничей больше. Это его территория, и именно поэтому он так рад, что здание ООН находится именно здесь. Хотя сейчас ему это не поможет – нужно лететь в Женеву на какую-то очередную конференцию и снова расставаться со знакомыми улицами, на которых говорят на знакомом языке. – Так и будем молчать всю дорогу? – раздался спокойный низкий голос на чужом языке.       Америка вздрогнул. Утонув в своих мыслях, он совершенно забыл о своём попутчике, поэтому неожиданный вопрос даже немного его напугал. Однако испуг мгновенно исчез, и внутри зародилось что-то, слегка похожее на раздражение. Недовольство несвоевременным вмешательством, нарушением хрупкой нити мыслей. – Speak English, pleaseee, – протянул он, поворачивая голову к СССР. На губах снова играла вечная самоуверенная улыбка, и даже его поза тут же стала по-уверенному расслабленной. – You won't say anything, will you? – повторил вопрос Союз, не упустив из виду резкую перемену в настроении американца. Он слегка нахмурился, видя проявленное к его персоне недоверие. – Or maybe we'll talk about something? – That's better, – со смешком одобрил США. СССР отлично знал, что этот упрямец немного понимает и по-русски, и только из вредности требует всё переводить на английский. – And what do you want to talk about? – I don't know, – отозвался Союз. – You just were so quiet. I felt like I should say something, – прямолинейно ответил он. – Mhm, – США вздохнул и закатил глаза под очками. – "Just felt", huh? What a joke. ..But okay, let's talk if you want.       Машина снова погрузилась в молчание. Общих тем, которые можно непринуждённо обсудить, у них не находилось, но теперь неловкость чувствовали уже оба.       США отвернулся обратно к окну и наполовину прикрыл его. СССР положил ногу на ногу и тоже стал смотреть в своё окно. Оно у него единственное во всей машине было, согласно правилам безопасности, закрыто полностью. – You made me feel awkward, – через несколько минут молчания произнёс Америка. Ответа на это он не ждал, как и вообще какой-нибудь реакции. – ..Sorry, – всё же ответил Союз. Он вздохнул и решил всё же организовать какую-нибудь беседу. – Okay. Maybe... Who did you want to become, when you were a child? If that's not a secret.       США сильнее прижался плечом к двери машины и надул губы. Он как будто нарочно избегал встречаться с Союзом взглядом. Но он всё же ответил на вопрос. – I wanted to be the first person in space, – едва слышно ответил он. – Oh? – СССР был явно таким заявлением удивлён. – Wasn't your childhood long before people started even thinking about space? – It was, – был ответ. – But I looked at the sky and always wondered what it would be like to be up there. – I see, – протянул Союз. – Well, good luck.       Теперь столь пылкое отношение США к космической гонке и его болезненная реакция на любую, даже самую маленькую неудачу обретали смысл. Детская мечта, значит...       У Союза тоже была одна. Но она оказалась слишком глупой, чтобы быть воплотимой. Тогда Америка казался ему таким взрослым и опытным – настоящий пример для подражания. Только после того, как эта пелена детского слепого восхищения спала, СССР стал понимать, что не так уж США и хорош. Бесспорно, на это повлиял и его старший брат, РСФСР, но теперь Союз видел во всём западном мире только минусы. И поэтому та маленькая мечта – иметь Америку в качестве своего партнёра – со временем стала совершенно неактуальной. Хотя... Она всё-таки ещё грела душу и радовала Союза в моменты фантазий о счастливой лёгкой жизни перед сном.       И всё же сейчас нужно было что-то решить с мечтой США. Он-то явно эту мечту не оставил в прошлом и всё это время носил в душе. Внутри у СССРа появилось такое необычное для него и при этом такое неожиданно привычное чувство – какое-то отеческое. Это было желание дать другому человеку то, чего он так сильно хочет.       Но легко сказать (вернее, легко почувствовать это желание), и сложно сделать. Как воплощение своей страны, СССР должен был стремиться показать превосходство над западными странами. Ему нельзя было уступать только потому, что Америка так уж сильно хочет побывать в космосе первым. К тому же, откуда знать: вдруг это просто манипуляция, для того, чтобы заставить его отступить?       США молчание не прерывал. Он зевнул и потянулся. Его мысли блуждали далеко от предстоящей конференции. Он уже устал сидеть в машине, а ехать до аэропорта было ещё около получаса. Америке жутко хотелось спать, ведь он всю ночь провёл за документами.       Возможность поспать прямо сейчас была всё более заманчивой с каждой минутой. Однако его останавливал риск помять рубашку во время сна. Перед другими воплощениями он не стеснялся нарушать дипломатическую этику: он одна из сверхдержав – если кому-то что-то не нравится, то это явно не его проблема. Но появится в футболке перед своим президентом он почему-то не решался. Эйзенхауэр, конечно, сам по себе был спокойным и дипломатичным, но с его, как бывшего военного, твёрдостью и строгостью в выполнении всех правил США не мог не считаться.       Внезапно СССР положил руку на его плечо. Америка снова дёрнулся и обернулся к нему. Союз больше ничего не говорил; он притянул США к себе и почти силой уложил его голову на свои колени. Аме быстро удивлённо заморгал, а потом, осознав ситуацию постарался встать. СССР остановил его, снова надавив на плечи. – Спи давай, – приказал он. – Я же вижу, что тебе это нужно.       США ещё несколько секунд выглядел поражённым и даже несколько возмущённым, но потом всё же расслабился. Он, уже даже не настаивая на переводе, бросил короткое «ладно», как будто этим делал Союзу одолжение, и действительно почти сразу задремал.       СССР дождался, пока чужое дыхание выровнялось, аккуратно заправил прядь белых волос США за ухо и, придерживая его голову, снова повернулся к окну. Во сне Америка выглядел так умиротворённо, что даже мило.       Что ж, возможно, Женевская конференция пройдёт лучше, если Аме выспится.