Сакура - ловец карт. Год спустя. REMAKE HD

Наступило утро. Бледно-золотой свет медленно проникал в комнату, ложась мягкими полосами на стены и покрывало кровати. Каждый луч казался живым, нежно касаясь мебели, отражаясь в стеклах рам и делая привычные вещи почти магическими. Воздух был свежим, наполненным запахом только что сваренного кофе — густым, тёплым, с лёгкой горчинкой. Эрик стоял на пороге спальни, держа поднос с чашками, и позволил себе короткую улыбку. Это была редкая, почти забытая роскошь — утро, когда не требовалось прятаться, убегать или сражаться. Он делал медленные шаги, стараясь не разлить кофе, и в груди ощущал лёгкое, почти забытое спокойствие. Здесь, среди знакомых предметов, можно было позволить себе быть просто человеком. Но в глубине сознания его настороженность уже тянула к краю: предчувствие опасности висело как лёгкая дымка, едва заметная, но ощутимая. Раздался стук в дверь — уверенный, быстрый, лишённый колебаний. Эрик нахмурился, ощущая знакомое напряжение, и поставил поднос на тумбу. Он подошёл к двери, аккуратно проверяя взглядом улицу и холл. На пороге стояли Сакура и Шаоран, слегка запыхавшиеся, будто спешили сюда быстрее, чем планировали. — Привет, Эрик, — сказал Шаоран, крепко пожимая ему руку. — Значит, это правда, что ты приехал. Эрик глубоко вдохнул, пытаясь выровнять дыхание. В голосе его звучала усталость: — Да, я приехал, когда узнал, что Темучин и Кортес сбежали из тюрьмы. Сакура нахмурилась, её взгляд был мягким, но внимательным: — Но как они смогли это сделать? — Не знаю, — ответил Эрик коротко, позволяя себе лишь крошечную паузу, чтобы осмыслить собственные слова. — Я здесь, чтобы найти их и вернуть назад. Сакура слегка наклонила голову, глаза её блестели, в них было беспокойство и доверие одновременно: — А как ты собираешься это сделать? Эрик усмехнулся, устало, но твёрдо: — Думаю, Темучин сам меня найдёт. Пока он ещё стоял в дверном проёме, раздался более шумный стук, уже менее формальный. Эрик открыл дверь снова. На пороге появились Эриол, Мейлин и Томойо. — Привет, Эрик! — воскликнул Эриол, почти бросаясь ему на шею. — Как же я давно тебя не видел! Мейлин улыбнулась широко, почти сияя, Томойо поклонилась с присущей ей сдержанной вежливостью. Эрик позволил себе кивнуть, чувствуя, как напряжение на миг спадает. Сердце его сжалось и одновременно расширилось — ощущение радости смешалось с тихой тревогой: он знал, что минуты уюта всегда коротки. Он провёл взглядом комнату: солнечный свет мягко отражался от стен, на столе лежали чашки с кофе, пар над ними постепенно растворялся в воздухе. Мелкие детали — узор на ковре, слегка треснувшая рамка на фотографии, лёгкий скрип пола — всё это создавалось как будто специально для того, чтобы напомнить: жизнь продолжается, даже если за горизонтом надвигается опасность. Через десять минут все удобно расположились за большим деревянным столом. На нём лежали карты, чашки с чаем и лёгкие закуски. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь занавески, подсвечивая лица собравшихся, а тихий аромат травяного чая смешивался с лёгкой сладостью печений. В комнате витал уют, но в мыслях Эрика всё ещё скользила тень недавних событий — и он ощущал лёгкое напряжение, как будто сердце дома бьётся в ритме предстоящей бури. Томойо села рядом с Эриком, и между ними сразу возникла лёгкая неловкость. Каждый пытался подобрать слова, чтобы не задеть старые раны, каждый осторожно улыбался, стараясь скрыть смешанные чувства — радость встречи и тень боли от расставания. Эрик почувствовал, как руки слегка сжали карты, а Дайдоджи отвела взгляд, не сразу осмеливаясь встретиться глазами. — Спасибо тебе, Томойо, за адрес, — сказал Эрик, слегка улыбаясь. Его голос был спокойным, но в нём звучала скрытая усталость и осторожность. — Всегда пожалуйста, — тихо ответила она, слегка опуская глаза, но в её тоне чувствовалась искренность. — Ты туда ездил? — Да, — кивнул Эрик, сжимая карты. — Было нелегко. — А что за адрес? — осторожно поинтересовался Эриол, пытаясь разрядить атмосферу и вернуть разговор к более привычным темам. Эрик на мгновение замолчал, собирая мысли. Его взгляд скользнул по друзьям, останавливаясь на Томойо, прежде чем он произнёс: — Я ездил в Лос-Анджелес, чтобы найти своих настоящих родителей. На мгновение за столом повисла тишина. Даже стук карт стал громче в этой паузе, пока все переваривали услышанное. Каждый ощутил вес слов, но атмосфера уюта помогала немного смягчить напряжение. — И что дальше? Ты их нашёл? — осторожно спросил Эриол, всё ещё держа карты в руках. — Да, — кивнул Эрик, немного смягчив голос. — Но давайте лучше о чём-то другом поговорим. — Например, о ваших делах, — предложил он, опуская карты на стол. Его взгляд снова встретился с Дайдоджи, и между ними повисла короткая пауза, наполненная едва заметным смущением. Они оба слегка улыбнулись, но улыбка была осторожной, осторожной, как шаг по тонкому льду. — У нас с Сакурой всё хорошо, — начал Шаоран, глядя на Сакуру, которая слегка покраснела и отвела взгляд. — Кстати, чуть не забыл — я всех вас приглашаю на нашу свадьбу. — Вы женитесь? Когда? — спросил Эрик, и на мгновение его глаза заискрились радостью. — Через три месяца, — ответил Шаоран с лёгкой гордостью, но улыбка была тёплой, дружеской. Эрик слегка кивнул, улыбка его была мягкой, почти осторожной. Он почувствовал тепло в груди — тихое напоминание, что дружба и радость всё ещё рядом, даже если прошлое оставило свои шрамы. — А как у тебя дела, Томойо? — спросил он, наконец, стараясь говорить спокойно, но внутренне чувствуя лёгкую дрожь в голосе. — Тоже хорошо, — тихо ответила она, слегка опуская глаза, но улыбка её была искренней. — Недавно ходили в кино на премьеру нового фильма. Эрик почувствовал, что между ними снова повисла лёгкая неловкость, но разговор и смех остальных постепенно размывали напряжение. На мгновение тревога прошлого отступила, оставив место для дружбы, тёплоты и тихой радости совместного времени. Прошло полдня. Эрик вернулся в свой номер — уставший после утренней встречи с друзьями, но всё ещё полный этой странной нервной энергии, что оставалась в нём после разговоров, воспоминаний и неловкого обмена взглядами с Томойо. Весь день они общались вместе, но между ними всё равно чувствовалась тонкая, натянутая, почти болезненная нить — эхо их прошлого, от которого ни он, ни она так и не смогли полностью уйти. Он прошёл на кухню — и почти сразу заметил на столе небольшой белый конверт. Чистый, аккуратный, слишком правильный. Чужой. В комнате мгновенно всё стало холоднее, словно воздух упал в температуру на несколько градусов. Эрик подошёл ближе. Внутри что-то болезненно сжалось — интуиция шептала, что ничего хорошего в этом конверте нет и быть не может. Он взял его, медленно разорвал край и вытащил записку. "Если хочешь увидеть её живой, будь на заброшенном складе через две недели. Никому об этом не говори." Но Эрик уже почувствовал, как по коже пробежал ледяной ток. А внизу — короткая подпись, угловатая, жесткая, как удар ножом: Темучин. В груди всё разорвалось. Эрик сжал бумагу так сильно, что она чуть не хрустнула в кулаке. Слова плотно вбились в сознание, словно раскалённые гвозди. — Томойо … — выдохнул он, чувствуя, как сердце падает куда то вниз. — За что тебе всё это… Он резко отшвырнул стул, начал ходить по комнате взад вперёд, будто загнанный в угол зверь. Внутри боролись три чувства — ярость, страх и отчаянная решимость. Он вспомнил её утреннюю улыбку, лёгкую неловкость, то, как она избегала его взгляда, но всё равно старалась говорить тепло. И мысль о том, что она сейчас одна, в руках Темучина, смяла его изнутри. — Чёрт… чёрт!!! — он вскинул руку, ударил по стене так, что древесина жалобно скрипнула. — Почему я её отпустил?.. Почему не пошёл за ней?! Воздух в комнате был тяжёлым, горячим, как перед бурей. Эрик наклонился, поднял упавшую записку, и, сжав её снова, прижал к ладони так, будто мог раздавить саму угрозу. — Ты сам напросился, Темучин… — тихо, почти сдавленно сказал он. — Я найду тебя. И за неё… ты заплатишь. Он остановился перед окном, глядя на дрожащий от жары горизонт. Но в его взгляде было холоднее зимнего ветра. И он точно знал — обратной дороги нет. Сзади тихо хлопнула дверь, и Ранита осторожно вошла в комнату. Эрик стоял у окна, сжатый, как натянутая тетива, его взгляд был острым и тёмным, а дыхание — резким и прерывистым. Он видел мир вокруг через призму бурлящей ярости и отчаяния, и казалось, что каждый звук, каждое движение в комнате раздражало его, словно нарушало невидимую гармонию его внутреннего хаоса. Он никогда не испытывал ничего подобного — ни страх, ни боль, ни тревогу, ни любовь, все эти чувства смешались в один клубок, что сжимал грудь так сильно, что дышать было трудно. Ранита замерла у двери. Она видела Эрика разным — злым, усталым, израненным, смеющимся после долгих боёв, — но никогда не встречала в нём такой животной, почти звериной ярости, которая исходила из глубин, куда никто не смел заглядывать. Её сердце сжалось от ощущения того, что сейчас она стоит рядом с человеком, способным на всё ради того, кого он любит. — Эрик… — тихо позвала она, делая шаг ближе, словно боится потревожить бурю. — Что случилось? Он повернулся к ней, и в его взгляде играли тёмные, жёсткие тени. Стиснутые зубы, напряжённые плечи, руки, которые дрожали едва заметно — всё это говорило о том, что внутри него кипит что-то необузданное. Он рассказал о записке Темучина коротко, резко, каждое слово как удар в воздух, разрывающий пространство вокруг, и казалось, что сам воздух в комнате стал плотнее, тяжелей. Ранита слушала молча, сжав руки перед собой. Она понимала, что это не просто угроза, что это намного глубже, чем какой-то обман или игра. Когда Эрик закончил, в комнате повисла тишина, натянутая, как струна, и всё вокруг казалось ненастоящим, словно сама реальность замерла, ожидая следующего шага. — И что ты теперь намерен делать? — наконец спросила она, её голос был тихим, мягким, но твёрдым. — Не знаю… — тихо выдохнул он, почти шёпотом, — но одно ясно. Я пойду на этот склад. И убью Темучина. Ранита нахмурилась и шагнула ближе, осторожно, словно приближалась к дикой природе, где каждое неверное движение может быть смертельным. — Ты убьёшь его? — спросила она мягко, но серьёзно. — И чем? Он же обладает магией. Настоящей магией, способной разорвать человека на части. Эрик сжал кулаки, так что костяшки побелели, а в груди всё продолжало клокотать — отчаяние, любовь, гнев и страх смешались в неразрывный клубок, от которого захватывало дух. — Я не позволю, чтобы он сделал что-то Томойо, — сказал он тихо, но в голосе уже не было ярости — это была клятва, железная и холодная. — Ни сейчас, ни когда либо. Ранита положила ладонь на его плечо. Осторожно. Почти благоговейно, словно прикасалась к горящей стали. — Я знаю, — сказала она. — И знаю, как сильно ты её любишь. Эрик закрыл глаза на мгновение и глубоко вдохнул, стараясь собрать разлетевшиеся мысли, контролировать хаос внутри себя. Он ощущал, как его сердце сжимается, как отчаяние почти доводит до боли, как любовь к Томойо горит внутри, как непреодолимая сила, толкающая его на крайние меры. — Да… — тихо сказал он, — люблю. Очень сильно. В этот момент стало ясно: это больше не просто противостояние, не месть, не гнев. Это — война. И ради Томойо Дайдоджи Эрик был готов переступить через любую тень, любой страх, любую магию, даже если на конце пути останется лишь он и руины. И когда он снова открыл глаза, в них горела не только ярость, но и холодная решимость, которая знала: обратного пути нет. В то же самое время, далеко от Эрика, Томойо медленно открыла глаза. Сначала она ощущала лишь тяжесть век, словно кто-то сжал их руками, удерживая под водой, не давая вдохнуть. Потом пришёл холод — густой, липкий, он обвивал каждую клетку тела, проникая под кожу и заставляя дрожать от одного лишь дыхания. Комната была сырой, пропитанной запахом плесени и ржавчины, а стены, казалось, впитывали каждый звук и каждое её движение. В воздухе висела тишина, которая казалась неестественной, давящей, как если бы сама комната наблюдала за ней. Слабый свет пробивался через крошечное окно под потолком. Он был мутным, почти грязным, словно проходил сквозь толщу вековой пыли. В этом тусклом свете тени двигались сами по себе, играя на стенах и создавая ощущение, что кто-то, невидимый, наблюдает её. Девушка почувствовала, как холод внутри неё слился с паникой, а сердце забилось быстрее, отчаянно, будто пыталось прорваться наружу, предупредить о надвигающейся опасности. Перед ней на старом металлическом стуле сидел мужчина. Он покачивался, сцепив пальцы, и смотрел на неё с той самой кривой улыбкой, от которой по коже бежали мурашки. Он был неподвижен, словно часть тени, но одновременно казался живым, внимательным к каждому её движению, каждому вдоху. — Наконец-то пришла в себя, — произнёс он, наклоняясь вперёд. Его голос пробил тишину комнаты, холодный и ровный, как струя ледяной воды. Дайдоджи попыталась подняться. Инстинктивно, не думая о последствиях, она попыталась встать на ноги. Тугие, грубые верёвки впились в кожу, оставляя красные полосы. Сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу. Она чувствовала, как страх медленно перетекает в отчаяние, как тело сковывается, а разум ищет хоть малейший путь к спасению. Мужчина тихо засмеялся. Смех был сухим, хрустящим, как шуршание камней. — Хочешь встать? — произнёс он с холодной насмешкой. — Увы, не получится. Томойо подняла голову и встретила его взгляд. В её глазах вспыхнуло маленькое пламя — неуступчивое, упорное, даже когда тело трясло от страха. — Что тебе от меня нужно? — её голос дрожал, но внутреннее упрямство не позволяло ему сломаться. Мужчина выпрямился, удовлетворённый её сопротивлением. Он наблюдал за ней, как охотник за добычей, наслаждаясь каждым мгновением напряжения. — Мне надо, чтобы тот, кто тебя любит, пришёл за тобой через две недели. И один. Слова прозвучали спокойно, будто он просто обсуждал погоду. Холод прошёлся по спине Томойо, обжигая каждую клетку, заставляя сердце замереть на мгновение. — И что ты собираешься с ним делать? — спросила она, едва дыша. — Убью, — ответил он без эмоций, словно произнёс само собой разумеющееся. Слова прозвучали слишком спокойно, слишком уверенно. Дайдоджи почувствовала, как её внутренний страх превращается в ледяную хватку, сковывающую каждый мускул, каждый нерв. — Кто… кто ты такой? — прошептала она, словно боялась услышать ответ. Мужчина приподнял бровь, словно удивляясь, что она до сих пор не узнала его. — Неужели ты меня не узнала? — его голос был тёплым и холодным одновременно, словно он разговаривал с давно потерянной частью самого себя. — Меня зовут… Томойо резко вдохнула. Слово, произнесённое им, сжало ей грудь в кулак и заставило сердце упасть: — Темучин… — Может быть, — сказал он с довольной ухмылкой. — Я сбежал из тюрьмы ради этого момента. Ради мести Дискейну. Он встал, и тень его фигуры легла на девушку, словно вторая кожа, холодная и угрожающая. Она почувствовала, как страх проник во все её кости, как отчаяние смешалось с внутренней решимостью сопротивляться, не поддаваться панике. — Но что он тебе сделал? — спросила она, не сводя глаз с его лица. — Почему такая ненависть? Темучин дернулся. Ярость вспыхнула на лице, его черты исказились, как будто боль и гнев вырывались наружу. — Из-за него я оказался в тюрьме! — закричал он, делая шаг к ней. — Из-за него я потерял всё! Всё, что мне принадлежало! — Его голос дрожал неожиданно человеческой ноткой, почти шепотом — …и самое страшное… что из-за него я потерял доверие Раниты. Той, кого я любил. Дайдоджи заморгала, не веря услышанному. Она ожидала угроз, ненависти, злобы, но не этого странного смешения боли и любви. — Не знала, что такие, как ты… — тихо сказала она, её голос дрожал, но в нём была удивительная мягкость — способны любить. Темучин отвернулся. Он стоял в свете маленького окна, и на мгновение взгляд его стал не таким тёмным. Человеческая усталость и горечь мелькнули, будто трещина в маске. — Увы, — произнёс он, почти шепотом, — даже такие, как я, способны любить. — Тогда почему ты не можешь стать добрым? — прошептала Томойо, всматриваясь в него сквозь тьму, — ради себя, ради неё… Темучин замер. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, как статуя из боли и злобы. Свет падал на его лицо, открывая краткий проблеск чего-то почти человеческого. — Потому что доброта не вернёт потерянного, — сказал он тихо, глухо, — а месть возвращает всё. Темучин опустил взгляд. Тусклый свет из маленького окна коснулся его лица, обнажая резкие тени, словно сама комната пыталась подчеркнуть холод и пустоту в нём. Он говорил медленно, каждое слово падало тяжело, как камень, погружающийся в бездну. — Потому что я убил её брата, — произнёс он, и тишина в комнате словно сжалась вокруг этих слов, — а потом… её родителей. Томойо замерла. Сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым. Её взгляд метался между тенью Темучина и стенами, а руки невольно пытались найти опору, даже если это было невозможно. Внутри росла паника, смешанная с отчаянием: она снова оказалась в ловушке, а воспоминания об Эрике ещё сильнее поднимали чувство бессилия. — Зачем? — прошептала она, её голос дрожал, но в нём была хрупкая попытка противостоять ужасу. — Зачем ты это сделал? Темучин поднял голову, и его глаза встретились с её взглядом. На его лице не было злости, лишь пустота, словно годы тьмы съели всё, что когда-то могло быть человеческим. — В тот момент я хотел власти, — сказал он спокойно, почти отрешённо. — Настолько сильно, что переступил через всё. Через всех. Через себя. И через тех, кто ничего не заслужил. Темучин подошёл к двери. Его рука легла на холодную металлическую ручку, и Томойо увидела дрожь в пальцах — крошечную, почти незаметную. Это был миг слабости, который сразу исчез. — Если ты хоть раз в жизни любил… если знаешь, что такое любовь… — начала она, пытаясь собрать силы, чтобы говорить, несмотря на страх. — Почему не можешь отпустить меня к тому, кто любит меня? Он замер. На мгновение показалось, что слова её достигли чего-то человеческого внутри него. Но это был лишь короткий миг, и тьма снова поглотила его взгляд. — Потому что месть Дискейну для меня важнее всего, — сказал он ровно, холодно, как приговор. — И когда он придёт за тобой… он умрёт. С этими словами он вышел, и дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком. Дайдоджи осталась одна. Холод обвил её плечи, стены, словно сами дышали тьмой, а тишина в комнате стала давящей, почти осязаемой. Каждый звук, каждый шорох казался усиленным, как предвестник чего-то ужасного. Через час в комнате воцарилась тревожная, почти удушающая тишина. Казалось, даже стены слушали дыхание Эрика, будто боялись потревожить его мысли. Он стоял у окна, опершись ладонями о холодный подоконник, и смотрел на город, который за один день успел превратиться из привычного, шумного и живого — в чужой, опасный, враждебный. Закат ложился на крыши и улицы густым кровавым светом. Небо полыхало багряными всполохами, словно отражало ярость, кипящую внутри него; словно само предупреждало: впереди — кровь, боль и утраты. Эрик сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Его дыхание стало резким, рваным, как у зверя, которому отняли самое дорогое. В груди клубилась тьма — не злоба, а неумолимая решимость, рождённая из любви и отчаяния. — Знаешь, Ранита… — произнёс он, наконец, не отрывая взгляда от умирающего света за окном. Голос его был низким, глухим, почти сломанным. — Я пойду на встречу с Темучином. Не просто пойду — я убью его. За то, что он принёс столько горя мне… и моей семье. За то, что он забрал Томойо. Слово Томойо сорвалось с его губ словно удар — тяжёлый, болезненный, от которого дрогнули плечи. Её лицо вспыхнуло в его памяти: тёплая улыбка, тихий голос, прикосновение, которое он всё ещё будто ощущал на своей коже. Они расстались, но любовь не умерла — она лишь стала глубже, острее, невыносимее. Ранита стояла чуть в стороне, облокотившись на стол, будто ей нужно было, что то твёрдое, чтобы выдержать собственную бурю внутри. Её лицо, обычно спокойное, сейчас было застывшим, каменным. Тень метнулась по её глазам — тень старых воспоминаний, боли, такой глубокой, что она казалась вечной. — Ты не убьёшь его, — произнесла она, наконец. Слова вышли не громкими, но тяжёлыми, как удар молота. — Нет. Эрик резко повернулся к ней. — Почему? — спросил он, и в его голосе слышалось не раздражение, а отчаяние, едва сдерживаемое. Она встретила его взгляд — прямой, пронзительный, наполненный яростью, сдерживаемой лишь усилием воли. В этих глазах бушевала буря, о которой она молчала долгие годы. — Потому что я должна отомстить за брата. За родителей. — Её голос звучал ровно, но под ним скрывалась почти непереносимая боль. — Это мой долг. Моя рана. Моё прошлое. Эрик шагнул ближе. Воздух между ними будто сгущался, наполняясь накалом эмоций. — Я понимаю твою боль, — сказал он тихо, но искренне. — Правда, понимаю. Но Темучин забрал у меня Томойо. Он забрал… всё, что у меня осталось. — А у меня? — резко перебила она. Голос её дрогнул — не от слабости, а от глубины чувств. — У меня он забрал целую жизнь. Семью. Детство. Дом. Он был моим кошмаром, Эрик. Моим личным, нескончаемым адом. И этот ад должна закончить я сама. Она выдохнула тяжело, опуская взгляд, словно снова переживая ту боль, что Темучин оставил ей на душе. Несколько секунд они стояли молча — только звуки улицы доносились из окна, приглушённые, как через толщу воды. Эрик увидел в её глазах борьбу — не против него, а против своей судьбы. Против собственного прошлого. Против тьмы, которую она слишком долго носила одна. Он медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он, наконец. Голос его стал спокойнее, но внутри чувствовалась стальная решимость. — Тогда мы пойдём вместе. Ранита подняла голову. Несколько секунд она всматривалась в него, будто уверяясь, что он говорит это всерьёз, что не передумает, что не откажет ей в её праве на справедливость. Потом она тоже кивнула. — Тогда… идём вместе, — повторила она, и в этом было, что то похожее на клятву.