Когда в мире стало тихо

Я медленно встала перед раковиной на кухне. Когда в последний раз я слышала человеческую речь?.. Холод... холод кафельной плитки под моими босыми ногами резал меня изнутри, словно нож по венам, и свидетельствовал о том, что я ещё жива, что я ещё стою здесь и могу мыслить и что мой мозг не превратился от окутывающей меня хандры в кашу. В квартире так мерзко тихо. Просто отвратительно. Она насквозь провонялась одиночеством. Вся эта тишина давит на меня... Навалилась на меня всем своим весом, да так, что мешала мне сделать вдох полной грудью, и радостно надавила на плечи, заставив меня невольно сгорбиться и нести её вес на себе. Эта безмолвность нового мира вокруг меня поглощала всю надежду изнутри и оставляла огромную пустую дыру из «ничего». Я повернула голову в сторону. Так резко, что можно переживать за состояние здоровья моей шеи. Окно... Вижу окно. А за окном — улица. А на улице такая же мерзкая и склизкая пустота. Ни одной живой души. Они все бросили меня? Кинули как последние мрази и оставили помирать в угнетающем одиночестве. Ах, Боже, почему ты оставил свою дочь абсолютно одну в таком ужасном мире? Почему я прямо сейчас стою здесь, а не канула в небытие за своими родителями? Неужели ты не сжалишься надо мной и не дашь ответов после той жестокости, которую ты устроил? Глупость. Кому я молюсь? Его никогда не было. А если Он и был, то мы для него лишь мимолётная игрушка. Пусть если Он есть, то пошлёт мне ангела-хранителя и пусть проводит тот меня на упокой. Оперевшись на прямые руки над столешницей и сжав пальцы до боли, я хотела закричать — ведь казалось, что больше ничего в этом мире не может издать звук. Я открыла рот в попытке, но вместо этого из моего рта выдавился хнычущий, приглушённый хрип. По моей щеке тягуче потекла тёплая слеза, а ноги, не привыкшие даже к такой маленькой тяжести, как вес моего худощавого тела, затряслись. Моё миниатюрное тело с грохотом падало на пол, на колени, случайно прихватив гранёный папин стакан и разбив его с оглушительным для моего отвыкшего слуха дребезгом. Долбаный инстинкт самосохранения заставил меня при падении выставить руки вперёд, и они приземлились ладонями прямо на многочисленные осколки... Первое мгновение с приземления — ничего, но потом по моим ладоням словно со всей силы ударили плетью. Я отдёрнула руки под порывом защитного рефлекса и загнала более мелкие осколки намного глубже в рану, чем хотелось, — они разрезали некоторые мягкие ткани. Кривое, резкое движение заставило куски стекла не только зайти глубже в ладонь и пустить свои корни в виде стеклянной пыли, но и расширить разрез. Кровь не просто капала — она текла и пачкала всё, до чего я докасалась. Страшно представить, сколько мелких сосудов и не только повредила эта жалкая битая стекляшка. От резкого движения красная жидкость разбрызгалась повсюду эстетичным веером. Она была на полу, на остатках от стакана, что оставались на полу, на моих ногах, плечах, одежде, возможно на лице. Самый большой из кусков пробил место на сгибе одной ладони и повредил сухожилие. Наверное, я не смогу нормально двигать ей. Я посмотрела на свои ладони помутневшим и трясущимся взглядом... Жжение. Как будто какой-то ожог. Как будто в мою ладонь запустили раскалённые сотни игл разного размера одновременно. То, как прозрачное стекло даёт видеть через себя, сейчас сыграло злую шутку. Я сейчас видела на моих руках кровавое месиво с редкими отрывками кожи. Если я сейчас ничего не сделаю, то умру от инфекции, в мучениях. Изнемогая изнутри морально и снаружи физически, утопая в собственной крови, я принялась вставать с пола. Руки онемели и слабо пульсировали под ритм биения моего сердца на фоне острой боли, но я не возлагала на них больше особой надежды. Сначала я встала на одно колено, больше не жалея своё тело, а затем с горем пополам поднялась полностью на ноги. Рука потянулась к шкафчику под раковиной. Там лежит аптечка. Когда я сжала руку, чтобы схватить ящик, послышался сухой хруст, от которого меня инстинктивно чуть не стошнило, и любое мелкое движение пальцами отдавалось острой болью в повреждённых осколками мышцах. Я быстро положила аптечку на столешницу и, превозмогая боль, открыла её и начала судорожно копаться внутри, ища... Ища что-то, что облегчит мою ношу. Обезбол. Да. Я выдавила из пачки сначала одну таблетку, потом другую, третью.. пятую... Я не считала... Просто давила. Закинув быстрым движением прямо себе в глотку и неаккуратным движением онемевших пальцев открыв самую ледяную воду в кране, я заглатывала воду, стараясь быстрее пропустить таблетки через мой пищевод, — они всё равно царапали своими острыми краями моё нежное горло, и мне кажется, что я глотаю не их, а ту тишину, что заполняла собой всё пространство до этого момента. Я делаю медленное движение ногой, наступая в старые осколки... Неважно... Я делаю шаг. Ещё. Ускоряюсь. Выбегаю из квартиры в пыльный, старый подъезд. Прямо босыми ногами с открытыми и свежими ранами я бегу по ступенькам. Ах, просто сказка. Обезбол начал работать раньше времени. И пусть на мои открытые порезы налипала пыль и грязь, а руки уже куча раз зацепились за деревянные зубцы на перилах, я ничего не чувствовала. На одном из пролётов я подскользнулась на собственной крови, смешанной с грязью, и чуть не упала, но я всё равно бежала. Наверх. Я толкнула железную дверь плечом и вылетела на крышу. Несколько размашистых шагов — и я оказалась на краю. Воздух бил в лицо — холодный, сильный ветер как никогда. Некогда оживлённые улицы сейчас были пусты как никогда. Я посмотрела вниз. Асфальт. Очень далеко. Слишком. Из-за моего зрения, размытого всякой гадостью, я не могла сфокусировать свой взгляд на том, что находится внизу. Вдруг там человек? Я чувствую, что не одна здесь, не одна на этой крыше. Я чувствую чей-то пристальный взгляд на себе. Он сверлит меня насквозь, а по спине прошёл неприятный холодок. Наверное, побочка от таблеток пришла... — Ты уже решилась... Что-то поправило мою прядь, что лежала на плече, совсем невесомо, пьяняще нежно. Ветер? Быть не может. Его тут нет. И правда побочка пришла... Но этот голос... Ах, он раздавался прямо в глубинах моего гнилого сознания и тёк так нежно, как будто река из топлёного молока... Точно галлюцинации. Я не отвечаю ему. Не могу. Не хочу. Кто он? Она? Ах, неужели Бог и вправду послал мне проводника на тот свет?... Я снова смотрю вниз. Колебаюсь. Таблетки заставили мир перед глазами поплыть, но не тронули инстинкт самосохранения, и благодаря им я до сих пор стою на своих ватных ногах. — Ты устала. Я знаю. Он гладит меня по голове. От макушки до затылка, как мама в детстве, когда я болела, когда отец ещё не пил. Воспоминания нахлынули волной. Я слышала, что прошлое кажется теплее, потому что там нет будущего. Уже не помню, кто так говорил, но точно кто-то умный. Голос мягкий, не давит, словно ангел. Я сжимаю кулаки — пальцы не слушаются, и страшный скрип остатков стекла даёт о себе знать и разрывает успокаивающую тишину. — Они не пришли. Бросили тебя. А я здесь. Рядом... — Прыгай. Он обнимает меня за плечи, прижимаясь всем телом к моей спине. Грудь, руки, бёдра, живот — я чувствую его всем телом, но это странно успокаивает. Вязкое умиротворение нападает на меня, конечности ещё сильнее немеют, а ноги намереваются подкоситься. Его речи... Он говорит правду... Мою так желанную правду. — Я тебя поймаю. Мы полетим вместе. Действие обезболивающего спало, но я не чувствую своих конечностей. Сейчас химия окончательно развеется и перестанет держать моё тело. Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Ноги окончательно отказали. Моя туша стремительно и со свистом летит вниз, оставив на парапете протяжной след из крови и грязи. Когда я ударилась об асфальт, никакого ангела уже не было, но вместе с ним не ушла и тишина, которая не так уж и сильно давила. Впервые за долгое время я не чувствую боли.