Бөлме үнсіз емес

Дверь низко скрипит, выталкивая звуковыми волнами злых монстров, едва качаясь от сквозняка. Шторы, поддаваясь тому же ветру, шепчутся, прижимаются друг к другу, сплетничают о недавнем пожаре. Дверцы шкафа изводятся, почти потрясываются, мечтая почесать себе бок, потому что кусочек джинсов застрял в щели и ужасно мешает им закрыться. Полу даже говорить не нужно — этому угрюмому старому полу. Я уверена, ему на всех нас все равно. Он — тот самый молчаливый, равнодушный охранник, надежный, крепкий; всех нас защищает, но до наших драм ему нет дела. Он не слушает, хоть побей голову о пол. Возомнил о себе невесть что и смотрит... э-э... свысока? Да нет, снизока... да не суть! Он большой и выскочка, прямо как потолок. ​А кровать? Кровать вечно ноет, стонет. Капризничает, что её обслюнявили дети, что на ткани потел спящий, что её бросили помятой, а «одежду» сто лет не меняли. Когда на ней прыгнешь, она с такой показушностью корчится — меня это бесит, и я её за это бью, чтобы успокоилась. ​В тишине я слышу: комната шепотом пытается со мной заговорить. Своим почти музыкальным, тихим голосом. Она кажется самой доброй, и ей хочется рассказать всё. Сначала комната — она наш дух, как бы... наверное, мать всей мебели, своих непутевых детей. Я тоже её непутевое дитя, наверное. Но потом-то она потом такая вредная... Мы с ней смотрим на тени ветвей, пляшущих на потолке, и смеемся, когда они исчезают. Мы слушаем, как соседи сверху роняют предметы, и удивляемся тому, как много шума от них. Бывает, я молчу — ну знаете, пока я раздумываю насчет всякого... У меня в последнее время теряются пуговицы со всех рубашек, каждый раз приходится искать новые. А потом и холодильник поглощает еду, оставляя лишь объедки и звяканье стеклянных бутылок вне моей досягаемости на верхних полках. Если бы я только хотела... но это ведь горько и вовсе невкусно, хуже чем хозяйственное мыло. Оно на квас даже не похоже. Но комната, кстати, тоже думает о моей жизни. А потом: ​— Да-да, а помнишь, как твой карандаш растекся? — Ну спасибо, удружила мне. ​Я приоткрыла глаз: я видела, как в сумраке стул опять пытается нарядиться в мою одежду, которую я оставила на нем. Школьная форма, мамина сворованная кофточка, блузка, джинсы. Стул хрустнул задними костями, и мне послышалось от него, будто утробным голосом одобрительное, польщенное мычание быть заваленным одеждой, которую нет времени и желания прибрать. Он думал: «Ох, какой я красивый!» Но, честно, на него скорее жутко смотреть. Будто не дурачок безмозглый моделью притворяется, а лесной монстр зашёл ко мне и ждет ноги из-под одеяла. Не дождётся, конечно! ​«А ведь это просто старый добрый стул... Ну какой же он смешной глупец». От этой мысли я улыбнулась и снова закрыла глаза, устраиваясь поудобнее и убирая руки под голову. Казалось, что было тихо. Потихонечку меня уже ничего не беспокоило, сон забирал меня медленно, стараясь не разбудить своей резкостью. Меня перестал волновать голод, я забывала о пустоте в животе, и чавканье холодильника сходило на нет. Оно казалось очень далеким — далеким, как аға. ​— ...Все обгорело... аж из окон шел огонь... — обсуждали занавески прерывистыми шептаниями очень, судя по всему, слабого радио. ​Только их не хватало сейчас. Никто в этом доме не соблюдает тишину. От досады я почти застонала, как моя кровать. ​— Ужас, ужас... тц-тц. А ведь как так?.... столько людей... (неразберимые шепоты)... неужели совсем за народом не смотрят? — поддержали её шторы. Какие они до противности все громкие: вроде мебель, а болтают как татешки. Нет бы им потише. Я от злости вытащила из-под головы подушку и закрыла ухо прохладной стороной, но теперь кровать опять ныла. ​— Ке-е-ет... ке-е-ет! — этот скулящий, жалобный тон так действовал на нервы, что я заворчала, как тот самый снизок ​— М-м. Мен кетпеймін... ​— Кеееет! — ноет и ноет, скрипя так противно, аж до нервов доходит. — Кет, мен саған айттыыыым! ​— Мен қаламаймын, — я лежала, пыталась примириться, но потом поднялась на локтях и с теми остатками сил, постучала по подушке кулаком, но снова упала как тряпка, без сил, потому что хотела спать. — Туууф... қойшы сен, я спать хочу. — всхлипнула я ощущая как сосет под ложечкой, так давяще, колени подтягивались сами по себе. Я обняла живот и плакала, уже не в силах заснуть. В комнате один за другим исчезали звуки с каждым новым всхлипом, я ждала нытье кровати, жалобы шкафа, сплетен ждала от штор, но они все замолчали. Стали просто мебелью аға. Я стала по-настоящему одинокой в этот момент