Перемены

Гевара уехал. Казалось, что еще до его отъезда революция на Кубе стала трещать по швам. Не прошло и года с победы первого января, как Камило признали пропавшим без вести. Ни обломков. Ни тела. Ни следов. Сьенфуэгос просто исчез. Всем было тяжело. Фидель помнил, каким мрачным ходил в те первые дни Че. Он всегда отличался сдержанностью, но смерть соратника заставила его закрыться в себе ещё сильнее. Рауль чувствовал себя не лучше. Лишившись близкого друга, он на несколько дней напрочь отказался разговаривать с кем-либо, кроме Вильмы. Вильма тоже перестала улыбаться. И Алейда. И Селия. И Фидель. После объявления о смерти Сьенфуэгоса на Кубу опустился тяжёлый полог траура. Вместе с Камило остров на время лишился прежней радости и смеха. Дни были серые. Солнце меланхолично скрывалось в горах. Пальмы лениво покачивали своими ветвями. Море брезгливо лизало жёлтый песок. Потом прошёл год. Стало немного лучше. Золотые лучи снова дотянулись до острова. Дела пошли дальше. Фидель вспоминал подвиги Камило. И его шутки. Иногда казалось, он даже слышал знакомый смех в коридорах Дворца Революции. Фидель вздохнул. Потёр уставшие веки. Бросил взгляд на фотографию Камило на столе. Год назад его ещё можно было обвинить в сентиментальности, но всё уже было иначе. Кубинские дети бросают цветы в воду двадцать восьмого октября. Кубинские пальмы грустно склоняются над землёй. Кубинская столица всё ещё оплакивает пропавшего сына. Кастро верил до конца, что Камило найдётся. Он не сразу поверил, когда аэропорт доложил, что самолёт из Камагуэя ещё не вернулся. Ведь Сьенфуэгос мог очаровать сотрудников и попросить их разыграть команданте. Однако голос из телефона был слишком тревожным, а самолёт так и не появился на радарах. Всю неделю он не мог спать. Искал самолётом. Привлёк ВМС и ВВС, чтобы они прочесали весь пролив. Результатов не было. Кастро нервничал. Сердился. Даже накричал на младшего брата, пока тот был у него в кабинете. После этого он, конечно, долго извинялся. Из-за недосыпа у Кастро появились круги под глазами, лицо побледнело. На публике он держал себя в руках. Его единственную вспышку гнева Рауль никому не раскрыл. Фидель долго верил, что в один день дверь его офиса распахнётся, и в ней покажется бежевая ковбойская шляпа. Потом начался Карибский кризис. С одной стороны Кубу донимал СССР, а с другой — США. Эмбарго на сахарный тростник. Прекращение поставок. Установка ракет. Гевара, раскритиковавший их единственного союзника. Яростное Советское руководство, порекомендовавшее наказать импульсивного политика. Кровь в Кастро кипела, пусть он и держал её при себе. Злился на Че за упрямство и чрезмерную прямолинейность. Злился на себя, потому что не прознал, о чём тот собирался говорить (да разве его остановишь?). Злился на то, в каком положении оказалась новая Куба. Она просто стала пешкой в игре двух держав. Кастро ощущал себя связанным по рукам и ногам. Ракеты есть, но применить не могут. Голос есть, но говорить не могут. Связи есть, но и они бессильны. Новости с материка быстро просочились сквозь железную цензуру Кубы, и народ заволновался. Неужели война? Неужели Кастро бессилен? Неужели старший брат нас не спасёт? Карибский кризис долго мариновал мозг Фиделя. Вынудил постоянно находиться на одной линии с Москвой. Лишил здорового сна. Фидель ненавидел это. Ненавидел, что Куба была втянута в посторонний конфликт. Ведь с самого начала он и не искал союзника в лице Советов, а желал наладить отношения с американцами. Конечно, это было несколько опасной идеей после свержения правительства Батисты, но чем чёрт не шутит? США нужен тростник, нужна рабочая сила, а Куба могла это дать. В течение двенадцати дней по радио объявляли об изменениях. Проводились инструктажи на случай войны. Собиралось продовольствие. Подготавливались бомбоубежища. Слава богу, что ничего из этого не понадобилось. Карибский кризис закончился двадцать восьмого октября. Он почувствовал, как с его плеч спал груз, едва Москва объявила о демонтаже ракет. Новости сразу же были переданы по радио. Фидель только потом посмотрел на календарь, а затем грустно улыбнулся. День пропажи Камило. Вечером того же дня Фидель отправился на пляж. В руках у него были цветы. Волны ласково омывали песок. Небо примеряло персиковый цвет. Солнце отходило ко сну. Вдоль набережной гуляли родители с детьми. Над головой галдели чайки. Кастро долго разглядывал точку, где небосвод встречался с водной гладью, а затем с пирса бросил цветы. Два года назад это был худший день в его жизни. Теперь же это был день освобождения. Должно быть, Камило улыбался, глядя на него с небес. Кастро долго стоял на одном месте, прежде чем вернуться к себе. Затем решил уехать и Гевара. Фидель старался его переубедить. Был рациональным и прагматичным. Спрашивал, кто тогда позаботится об Алейде, о его детях? Говорил, что на Кубе ещё столько дел, что он не знает человека лучше подходящего на пост министра промышленности. Фидель пытался. Пытался и Рауль. Пытался бы и Камило, если бы не пропал. Однако всё было безуспешно. За неделю до отъезда Алейда уже приняла амбиции мужа, поняла, что не в силах на него повлиять. Фидель же не смирился. Несмотря на то, что он собственноручно сделал ему документы и организовал его тайный вылет в Боливию, ему всё равно до самой последней секунды казалось, что Гевара может изменить решение. Рано утром Эрнесто зашел к нему в офис. Часы показывали четыре часа утра. Фидель даже не сразу узнал старого друга. Бритый, в бежевой шляпе и очках, он совсем не походил на Гевару. Эрнесто вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака. Положил его на стол. Фидель даже не обратил внимания на письмо, а заглянул в тёмные глаза за толстой оправой. Сокрушённо произнёс: — Всё-таки я не убедил тебя. — Ты и не смог бы это сделать, — сухо ответил Гевара, и Фидель нехотя согласился: — Я знаю. Кастро раскрыл руки, и Эрнесто сделал шаг вперёд. Он прижал аргентинца к себе, чувствуя, как и на его лопатки опускаются чужие руки. Фидель незаметно втянул носом такой знакомый, ставший уже родным запах и, поддержав ещё чуть дольше команданте в объятьях, вяло отпустил. Он встретился со взглядом за толстыми стёклами, словно говорившим: «С тобой всё будет хорошо. Со мной всё будет хорошо. А завтра будет ещё лучше». Гевара в последний раз сжал его плечо и вышел из кабинета. Тогда уже светало. Никто не должен был видеть, что Че покидает Кубу. Шли месяцы. Он не появлялся. Фидель не слышал никаких новостей о его передвижениях. И, если честно, не желал. Сейчас последнее, что он хотел вычитать из газет — это то, что Эрнесто Че Гевара был замечен в Боливии. Кастро понимал, что стоит общественности узнать о том, что Че уехал, — начнутся вопросы. Вопросы породят догадки. Догадки дойдут до США, а ЦРУ начнёт охоту. Фидель был в этом уверен. Во время войны на Кубе его жизнь всегда висела на волоске из-за интервенций США. Да и Фидель не понаслышке знал, на что способны ЦРУ. Особенно после того, как весной 1960-го Марита призналась ему, что её наняли, чтобы его убить. Однако влюблённая Лоренц уже не могла навредить Кастро, а потому, признавшись, улетела после этого обратно в ГДР. И Кастро с того момента был особенно осторожен. Он всё это время не говорил о Че. Не упоминал его. И делал вид, что его не существовало. Взгляд снова упал на ящик стола, где лежало то самое письмо. Ему стало плохо. К горлу подступила тошнота. Сердце начало биться быстрее. Он читал это письмо уже несколько раз и уже сотню раз успел обвинить себя в том, что нужно было уговорить его остаться. Сделать всё возможное, чтобы не дать ему уйти. Фидель только мог надеяться, что Гевара сейчас жив и его безопасности ничто не угрожает. Шёл 1967 год. Второй год с его отъезда. Кубу всколыхнули слухи. Рауль доложил, что люди считают, будто Фидель отстранил Гевару после его выступления на Генассамблее ООН. По слухам, советское руководство заказало ссылку Гевары в СССР, явно возмутившись его пламенной речью. По другой же версии, Кастро надоела упёртость старого друга, и он решил расправиться с ним, чтобы не портить отношений с Брежневым. Конечно, были и другие версии, и каждая новая была смешнее предыдущей. Однако это не отменяло того, что люди искренне верили и пересказывали эти слухи. Параллельно с этим улицы Гаваны наполнились обсуждениями насчёт того, что и Камило был устранён по воле Кастро. Якобы из-за несогласия с левыми взглядами Фиделя. Ведь тела так и не нашли, погода в тот день была лётная. Кастро не мог поверить, что его так слепо в этом обвиняют, но и выступать против этих сплетен было бы слишком подозрительно. Так или иначе, переживания навалились тяжким бременем, пусть и на крепкие, но всё же уставшие плечи команданте. Конечно, он мог бы выступить с речами, зачитать письмо, объяснить ситуацию, но знал, что не сделает этого. Пусть лучше народ беспокоится и строит догадки. Главное, чтобы никто не узнал, что Гевара находится вне Кубы. Он не хотел подвергать жизнь Че риску. Слухи же ничего не могут сделать. Однажды вечером он прогуливался после работы. Вечер был приятный. Над столицей сгустились сумерки. Зажглись нечастые фонари. С океана дул мягкий бриз. Кастро, насколько он мог помнить, вообще редко гулял один. Он всегда старался окружить себя компанией. Однако погода стояла замечательная, и ему нужно было слегка развеяться. Фидель подошёл к небольшому бару, откуда доносилась музыка. Сегодня он не собирался напиваться. Это вообще не было в его стиле, но ему хотелось смочить горло и, может быть, понаблюдать за людьми. Заведение тускло освещалось парой гирлянд, а потому в полутьме работник даже не узнал Кастро. Премьер-министр заплатил за шот, устроился за баром. По радио пел Бени Море, но до уха Фиделя всё же долетали отрывки диалога между двумя мужчинами. Они были примерно возраста самого Кастро и сидели по другую сторону стойки. Фидель не желал подслушивать, но не смог проигнорировать содержание разговора, когда прозвучало имя Сьенфуэгоса. — Он его отстранил, чтобы дать Раулю больше власти. — Насчет Камило я уверен. Но я слышал, что эль Че приезжал в прошлое воскресенье на ткацкую фабрику. — Это всё брехня. Фидель ещё в прошлом году убил его. Горло Фиделя сжалось. Подступила знакомая тошнота. Одно дело — слышать, что кто-то распускает о тебе слухи, а другое — самому становиться их слушателем. Чтобы не вызвать подозрений, он немного посидел, а потом встал из-за барной стойки и направился к выходу. Едва его встретил свежий вечерний воздух, его охватила ярость. Да если бы эти трусы знали, что он не имеет никакого отношения к смерти Камило и пропаже Гевары! Ведь всё это время он лишь хотел оградить их двоих от смерти, от опасности, от риска… Сейчас же его выставляют главным виновником. Козлом отпущения. Он вздохнул, стараясь успокоить пожар внутри, вспомнил улыбку Камило и представил, как тот мог бы сейчас его хлопнуть по плечу и в своей привычной манере сказать: «Ничего, эль Хефе, и не такое переживали!». Ему стало на мгновение легче. Он вернулся к Дворцу революции, завёл свой джип и умчался домой. Ничего, эль Хефе, и не такое переживали! Подумал снова Фидель, сжимая крепко руль, пока мчался по тёмным улицам столицы домой. Это просто слухи, что они могут сделать? Всё стало выходить из-под контроля, когда ЦРУ узнали о том, что народ ищет и интересуется, где может быть Че. Уже вторую неделю подряд у Фиделя на столе оказывалась газета Вашигтон пост, где на главной странице большими чёрными буквами было написано: «КАСТРО УБИРАЕТ СВОИХ». Уже во второй раз Фидель после прочтения сминает первую страницу газеты и отправляет её в мусорное ведро. Сплетни не утихали. США открыто пользовались напряжённой ситуацией. Советы молчали. Фидель чувствовал себя бессильным. В январе 1967-го люди уже стали открыто обсуждать, что Фидель устранил Камило и Гевару. Когда же из видимости пропала Селия, то народ сразу посчитал, что тут не обошлось без руки Кастро. Однако спустя два месяца Санчес вернулась с лечения в санатории и несколько разрядила ситуацию. Хотя машина революции уже тогда была запущена. Теперь Фиделю не нужно было отправляться в бары или кафе, чтобы слышать разговоры людей о том, что он был виновником пропажи сразу двух революционеров. Такие разговоры можно было услышать в столовых, в очередях магазинов и у стоек чистильщиков обуви. Пару раз даже выходили с плакатами, но их удалось быстро разогнать. Несправедливые обвинения, тишина из Боливии, перелом внутри выводили Кастро из себя. Выбивали его из колеи. Он держался сильным, сдержанным, флегматичным, не показывал своего недовольства, не спорил с людьми, не доказывал обратного. Однако всё чаще его взгляд падал на фотографию в рамке, и всё чаще стали звучать протесты под окнами. Сейчас он стоял в своём кабинете и смотрел на толпу под окнами, кричащую об отстранении премьер-министра. Черно-белые транспаранты переливались на солнце. Фидель никогда и не думал, что народ, за который они проливали кровь, за который полегло столько его людей, захочет так скоро его убрать. Это шёл восьмой год с торжества революции. На новой Кубе больше не смеялись и не пели. На новой Кубе никто уже не верил в честность премьер-министра. На новой Кубе Фидель уже не был нужен. «В отставку Фиделя Кастро!» «Нам не нужен второй Батиста!» «Верните эль Че!» Выкрики не были страшны сами по себе. Они стали страшными тогда, когда стали звучать уже в голове самого Кастро. Он уже долгое время просыпался с мыслью, что сегодняшний день — не самый приятный. Ему было трудно поднять себя с кровати. Проснувшись, он с головой уходил в работу и оставался в офисе до полуночи, а то и дольше. Как-то на днях к нему заскочил Рауль. Он сразу же пожаловался на окурки от сигар, горы бокалов с недопитым кофе, газеты, завалившие стол Кастро. Сам Фидель выглядел не лучше своего кабинета — лицо его осунулось, под поблекшими глазами пролегли тёмные круги. Он сидел глубоко в кресле, подсознательно желая раствориться в объятиях мебели, почувствовать некую защиту. Рауль смаxнул окурки на пол и сел на край стола, заглянул в глаза старшего брата. Они молчали. Раулю показалось, что Фидель сейчас выглядел хуже, чем во времена кубинской войны. Или, может быть, Фидель просто постарел? Ему уже не тридцать, как одиннадцать лет назад. И они всё так же молчали. Младший Кастро знал, почему брату не удаётся выспаться в последнее время, почему он чаще тянется к сигарам, почему реже выходит наружу. Но не знал, как подступиться, стоит ли ему начать разговор первым. Забавно, он знал Фиделя дольше всех, но так и не научился разговаривать с ним. Снаружи послышались выкрики, и Рауль повернул голову к окну. Он подошёл аккуратно к окну и выглянул из-за закрытой жалюзи. За окном снова собрались люди и стали размахивать плакатами. В этот раз на площади собралось больше народу, и кричали они яростнее. За спиной скрипнуло кресло. Фидель встал и подошёл к окну. — Может, они правы. — Произнёс премьер-министр, долго разглядывая толпу. Рауль поднял на него взгляд. — Я отправил Камило в Камагуэй. Теперь он мёртв. Рауль осознал, что никогда не слышал, чтобы с уст брата звучало слово «смерть» в отношении Камило. Он всё это время сознательно избегал этого слова. Теперь же всё было иначе. Когда он повернул голову, то заметил, что Фидель уже сидел в кресле. Корпус наклонен вперёд, локти на коленях. Руки крепко обхватывают кудрявую голову. — Я погубил его, — выдохнул он тихо. Облизал губы, будто бы пробуя предложение на вкус. Рауль желал возразить, но было видно, что Фидель всё ещё обрабатывал сказанные слова. Покрасневшие глаза были широко раскрыты. Пальцы сильнее сжали отросшие волосы. Он, не поднимая взгляда от пола, тяжело выдохнул. — Я разрешил ему, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Я сделал ему документы. Имя Че повисло в воздухе как приговор. — Если его найдут… — он сипло выдохнул, так, как если бы в лёгких не осталось кислорода, — Это будет моя вина. — Это не твоя… — Я должен был удержать его! — он резко выкрикнул. Рауль от неожиданности вздрогнул. — Я должен был сделать хоть что-то! Фидель покачал головой. Взгляд всё так же устремлён в пол. — Я убийца. Я позволил ему уйти. Я убил их обоих… Его голос дрожал, показалось, что он сам боялся своих слов. — Народ уже всё понял… — Фидель. Рука Рауля вырвала его из размышлений, словно снова возвращая на землю. Старший брат вздрогнул и поднял блестящие глаза. — Ты сделал всё, что смог, — сухо произнёс младший. Фидель зажмурился. Две слезы покатились вниз по скулам. Рауль сел на край стола. Тишину кабинета нарушало только методичное постукивание ногтя о поверхность лакированного дерева. Глядя перед собой, он всё же произнёс: — Нам неизвестно, где сейчас Че… — Рауль сделал паузу, чтобы обратить внимание брата к своим словам. — Но давай не будем хоронить его раньше времени. Фидель послушно кивнул.