ни вкуса торта, ни горечи воспоминаний

Александр сидел, вжавшись в облезлую табуретку. Она скрипела при каждом движении, противно скользя по линолеуму, словно пыталась уползти подальше от него, от этой кухни, от этого вечера. Он протянул руку под стол, нащупывая пакет. Нужно было действовать аккуратно, чтобы ничего не уронить, но кошка Муся, как назло, путалась под ногами, выпрашивая свой корм. Шуршание затянулось, будто на зло зацепляясь за все выступающие части упаковки, что даже целлофан порвался в нескольких местах. Вот он — его праздничный торт. Самый праздничный из всех, что был, самый важный для него за всю жизнь. Тридцать пятое день рождение он праздновал в одиночку, сидя в своей квартире, в доме, где вчера пришло уведомление о сносе в связи с аварийным состоянием. Тишина, только лампочка жужжала своим электрическим звуком, становясь фоном для текучки мыслей. Он вспоминал всё. Наполеон, подаренный мамой на его выпускной из детского сада. Настолько мягкое тесто, настолько нежный и ароматный заварной крем внутри, что его детские ручки не переставали отламывать по кусочку втихую, пока мама стряпала что-то на кухне, готовя стол для гостей. Они должны были прийти с минуты на минуту. Киевский, купленный в складчину с общажными друзьями. Отмечали последнюю сданную сессию в шумной компании, закусывая горячительные напитки кусочками орехового торта. На щеке остался след крема, Катя, девушка с соседнего факультета, бережно провела пальцем ему по щеке, стирая сладость и весело хохоча. В ту самую минуту пришло осознание, что она та самая. Большой, трехъярусный, украшенный цветами и шоколадными жемчужинками. Теперь уже жена, она стояла и протягивала Александру бокал сверкающего шампанского для тоста. Гости плакали, растрогавшись, а первый кусок торта, особенно после такой душещипательной речи, ушел за двести тысяч. Тирамису, купленный Кате в три часа ночи. Во время беременности она постоянно хотела сладкого и кофе. Кофе пить Александр ей не позволял, говорил, вредно для любимой и сына. После родов торт не покупали. Купили просфору. И сейчас перед ним красовался клубничный. Противно розовый, весь устланный кремовыми розочками и щедро политый сиропом. Он резко выделялся на фоне грязного стола и прожженной сигаретами скатерти, в отличие от пятен, оставленных разлитым дешевым коньяком. Надпись на упаковке обещала воздушный крем и нежную клубничную начинку. Александр сорвал цветастую бумажку вокруг торта, протянул руку и прямо руками оторвал часть. Вкус на языке оказался совсем другим. Пластмассовая, совершенно химическая клубника разочаровала, сухие коржи чуть ли не царапали нёбо, противно оседая на зубах налетом. В голове пронеслась мысль, что с таким же успехом можно съесть губку, политую сиропом. Муся все также шарахалась по полу, протяжно мурчала и терлась о ноги. — Да Мусь, сейчас. Александр встал, открыл свой жужжащий «ЗИЛ» и достал пакетик. Кошка отреагировала моментально, вставая на готовность у миски. Все, Муся отвлеклась, теперь можно приступить к празднику. Он достал свечку. Правда не для обычного дня рождения, а такую, какую смог найти первую среди хлама кухонного ящика. Церковную. Она была слишком длинной, поэтому Александр вставил ее в десерт до упора, оставив только торчать наконечник. Он чиркнул зажигалкой, на секунду засмотревшись на огонек. Он то полыхал, маня и призывая, то прекращался, потому что он плохо зажимал кнопку, но снова щелкал, стараясь получше запомнить этот момент. Пламя с зажигалки переместилось на свечу, она противно зашипела, разгораясь. — С Днем Рождения, Саш! — Катя весело хлопнула в ладоши и гости заулюлюкали, когда я задул все свечки. — Тридцатник отсчитал, старикашка! Она бросилась ему на шею, прижимая к себе и целуя в обе щеки. Кто-то из толпы, уже изрядно выпивший, закричал «Горько!». Александр посмеялся, чуть придушенный объятьями жены. А сейчас его душила тоска. Настолько всеобъемлющая, что дышать с каждой секундой становилось сложнее. Невидимые руки мирового порядка сомкнулись, решив, что он всё это заслужил. Ни дня он не переставал небеса прекратить мучения, он каялся за все грехи, падал на колени, разбивая их в кровь, но мольбы оставались неуслышанными. Он слабо подул, свечка сразу погасла, даже не попытавшись сопротивляться, все уже было решено и готово к исполнению. Александр посмотрел на то, что осталось от красоты торта. Крем, подтаявший в тепле кухни, теперь походил на какую-то бесформенную, химически-розовую кашу с мелкими каплями стекающего шоколада. Внезапно стало физически трудно продолжать эту игру. Он вернулся в гостиную, где уже была готова петля, закрепленная под потолком в центре комнаты, медленно раскачивающаяся от сквозняка. В комнате воцарилась атмосфера ожидания, и он почувствовал, как его дыхание становится ровным и размеренным. Ни одна мысль не отвлекала его, ничего его больше не пугало. — Ну всё. — сказал он, обращаясь к пустоте квартиры. Он встал на стул голыми ступнями, поверхность табурета показалась ему слишком ледяной. Александр натянул петлю, затягивая узел посильнее и чувствуя, как веревка впивается в шею, сдирая кожу. Больше не было ни прошлого, ни будущего, ни вкуса торта, ни горечи воспоминаний. Только необходимость закончить этот путь, который стал слишком утомительным. Стул упал из-под ног, глухой удар дерева о пол эхом разнесся по комнате. В ушах зазвенело, и тело совсем перестало ощущаться. Он ожидал увидеть белый свет и ангелов, но в следующую секунду зрение сфокусировалось на одном — Муся, которая смотрела на него с недоумением из-за угла.