she doesn't mind

Новый кадр: они на людной, залитой искусственным светом улице, и Тедди вдруг отпускает Хуана, говорит ему что-то на ухо, и тот смотрит на Джонатана, слушая, но тем не менее уходит, не возразив. Вместе с ним уходит вся камарилья, что несколько подозрительно, если знаешь привычки Тедди, но спросить Джонатан не успевает: Тедди тянет его за собой, придерживая за локоть. Джонатан кладет руку ему на спину и тут же ее убирает. Ночь по-южному черная, не видно ни луны, ни звезд, что странно и как-то даже вписывается в их постановочный побег; пальцы Тедди соскальзывают с его локтя и находят ладонь; он оборачивается и говорит: сюда, и Джонатан видит, что они у входа во что-то явно сходящее за бар, или не у входа, но он явно подразумевается: столики и подобие танцпола прямо у тротуара, и теплый свет фонарей рассеивает черноту, и Тедди гладит его ладонь большим пальцем, смотрит так, будто решается на что-то. «Меня здесь никто не знает», лжет он, не моргнув глазом, но Джонатан предпочитает поверить; все, что ты скажешь, детка, льется из паршивых колонок откуда-то, кажется, сверху; все вокруг расслаивается, идет рябью, как море, что чернеет недалеко отсюда. Тедди тянет его на танцпол, решив, видимо, что вербальная коммуникация себя исчерпала; Джонатан подавляет идиотское желание оглянуться. Это заведение не того типа, где они и Роксана устроили мини-шоу для туристов и небедных местных, это первоклассное диско на задворках города, для своих и для всех, туристов пугают такие места, мало ли что может случиться, не успеете оглянуться, как начнется перестрелка, вас ограбят, похитят и изнасилуют, или вот мальчик с большими глазами взглянет на вас единожды и втащит за собой на танцпол, и бежать вам будет решительно некуда. Опасности повсюду; будьте же бдительны и не полагайтесь на удачу, только вот Джонатану удача ни к чему, фортуна, она и не помнит о нем, если и вовсе когда-то признавала его существование; вокруг него, он знает, толпа и он - просто один из многих здесь, и так легко поверить, что не случится ничего плохого, если он позволит рукам Тедди скользнуть ему на плечи, позволит себе встретиться с ним взглядом. Так легко поддаться соблазну или чему-то большему, не думать над смыслами или чем-то глубже желания прикоснуться, и чтобы он не убирал рук; «не так», шепчет Тедди ему на ухо и кладет руки Джонатана себе на талию, смотрит со значением, как будто это очередная игра, и он определяет правила, а Джонатан, конечно, позволит и это. Он улыбается в ответ на этот пытливый взгляд, и Тедди улыбается в ответ, на этот раз, кажется, по-настоящему, показывает кривоватый клык, зубы у него влажные, и он двигается свободнее, не так, как тогда, когда подошел к ним с Роксаной, сделав прежде вид, что уходит, нет больше подтекста, кроме вполне очевидного им обоим; на этот раз он выгибается и ведет бедрами, и Джонатан держит его за талию, должно быть, слишком сильно, он пережимает и переигрывает, но Тедди это, кажется, нравится, он не возразит, если сдвинуть одну руку ниже, другой прижать его ближе, ближе, его грудь под распахнутым воротом рубашки блестит от пота, волосы липнут ко лбу, и на Джонатана он не смотрит, утыкается ему в шею, неровно дышит, и музыка, кажется, врастает в них, делает одним целым. Интересно, сколько он решался на это, долго ли договаривался с собой, взвешивал за и против; не спал ночью и думал: да или нет, сейчас или позже или никогда, а может быть, он не думал об этом вовсе, думал только о деле, от которого и сбегает сейчас в этот замызганный квартал, должно быть, не впервые, на пару-тройку часов короткой ночи, и Джонатан ему нужен, чтобы отвлечься, чтобы притвориться, что нет ничего важнее, да, все еще притвориться, но на своих условиях, по собственным правилам, наконец-то; музыка внутри них, но сорванный стон Джонатан различает, и дрожь в чужом теле тоже, он предает все, что когда-то останавливало его, и целует Тедди, кажется, в угол рта, и Тедди не дает ему отстраниться, он поворачивает голову, ища угол, и целует по-настоящему, и вокруг смыкается мрак и толпа, и мокрая рубашка под пальцами Джонатана, горячее дыхание и всхлип, когда он все же отстраняется, ровно настолько, чтобы поддержать Тедди за плечи, заставить посмотреть на себя - все вокруг встает на вечную паузу, просто прекращает существовать. Назвать его Эдуардо, меняя сразу всю драматургию сцены и пространства между ними, наэлектризованного отнюдь не жаром воздуха, наблюдать, как он смотрит в ответ и улыбается, качает головой, почти уже разрушенный; забыть это детское имя-кличку навсегда, заставить его забыть тоже, он ведь не ребенок и не собака, хотя с последними его роднит многое, взять хотя бы проблемы с доверием и то, как это доверие он пытается выразить, о, это зрелище не для слабых духом; но нет, об этом думать не стоит, не сейчас, не сейчас, не надо. Он увидит, о чем ты думаешь, прочтет по лицу и отстранится, ты не можешь этого позволить сейчас, ты так хочешь его, о господи, не то, чтобы Медельин - край земли, нет, еще нет, но стоило же оказаться здесь, стоило найти его, приехать ради этого, ради него, как он и сказал ему тогда у бассейна, послать все прикрытия к чертовой матери и остаться, пусть не самим собой, но чем-то близким, очень близким, пусть он поверит, что я - это я настоящий, я бы рассказал больше, я расскажу ему больше, но не сейчас и не здесь. Лгать себе, думая, что этого не запомнишь: как он льнет к тебе в каком-то темном углу уже другого квартала, на этот раз безлюдного и неосвещенного: ни фонаря, ни единой души вокруг; как он, да, почти скулит, если прикусить кожу за ухом, спуститься к шее, оставить след, который переживет завтра, даже если он - нет (драма, драма!), сжать запястья и не давать коснуться себя, не целуя, чтобы не переставал дышать, ртом, шумно, как будто не боится, что их услышат. Опуститься на колени с ним вместе, просто сидеть на грязном холодном асфальте, и он уронит голову тебе на плечо так, как будто просто давно не спал и так хочет отдохнуть, наконец-то, просто поспать, можно даже без сновидений. Знать, не видя, как именно он краснеет сейчас, мокрый, обессиленный и такой настоящий, что на минуту становится почти страшно, как хорошо, что темнота все еще скрывает их лица. Слушать, как он приходит в себя и бормочет что-то об оставленной у диско машине, и что они могут сходить за ней, если, конечно, у нее все еще четыре колеса, (смех у него нервный и хриплый, и Джонатан улыбается), но даже если нет, скоро рассветет, надо уходить. Они не говорят, пока идут по странно тихим улицам обратно, но Тедди снова держит его за руку, и небо светлеет; это намного, намного больше, чем он пожелал бы, если бы загадывал желания, чего не делал даже в детстве; они бы все равно не исполнились, эти сделки никогда не были честными, он знал это и ребенком; но ему так хочется поверить сейчас, что на какую-то долгую минуту, когда Тедди оглядывается на него, спрашивает: «все хорошо?», и он говорит: «да, да», и не отпускает его руки, - он верит, что все это по-настоящему. Даже если не навсегда.