Яблонный сад

      По длинному пологому холму раскинулись военные шатры. Горели костры, с треском выпуская в небо яркие искры, и лаяли посаженные на цепь собаки. Солдаты, опьянённые лёгкой победой и королевской щедростью, гремели и гоготали. Вино проливалось на чёрную в ночи траву.       На вершине, в окружении пышного сада, стояла нарядная трёхэтажная усадьба. В оконных проёмах угадывались десятки силуэтов. Там тоже звучало нестройное многоголосье, но ходило оно по краю с восхвалением и страхом.       А в угловой комнате на втором этаже захлёбывалась плачем девочка.        Она то кричала во весь голос, то выла жалобно и вперемешку со всхлипами, то хныкала от усталости — и так по кругу. Не успокаивалась ни в кроватке, ни на руках у матери. Та безмолвно шевелила губами, наклонялась, чтобы поцеловать светлую макушку, и бережно качала выгибающееся тельце. В прозрачных голубых глазах стояли слёзы.       Леви вздохнул и бросил угрюмый взгляд на распахнутые ставни. Дневной жар медленно выползал в окно, но пьяный шум раздражал.       И раздражало не понимать, почему он уже который час слушает, как надрывается ребёнок.        — У тебя няньки есть, — глухо напомнил Леви, когда девочка зашла на очередной круг с крика. — Положи её и сходи за кем-нибудь. Руки дрожат уже.        Ответом ему было привычное ничто. Никакой реакции — ни кивка, ни взгляда, ни хоть какого-нибудь незначительного движения. С тем же успехом можно было ждать реакции от тумбочки.       Леви понимал: Имир устала. Она ввалилась в детскую, путаясь в собственных ногах, со следами трансформации на бледном лице. Подхватила на руки дочку, прижала к себе — и не отходила больше ни на шаг.       До этого Леви видел, как она могучим телом Прародителя давила армию Марли. Кровь лилась, орошая очередные покорённые земли, и, пока одни страдали, другие пировали. Что две тысячи лет назад, что сейчас.       Ничего не менялось. И этому миру они отдали свои сердца?        Ребёнок всхлипнул и вдруг замолчал, и Леви посмотрел на маленькое красное личико.       Мария — девочку звали Мария.       В жизни Леви Мария была Стеной, в битве за которую пал почти весь Разведкорпус.       И Эрвин.       А потом Эрен вынудил их прилететь за ним на материк — и снова погибли разведчики. И когда обезьяноподобное дерьмо решило сбежать — тоже. Снова и снова до последнего момента, который Леви прожил в своём времени.       До смерти Ханджи.        Грудную клетку обожгло. В комнату вместе с прохладным дуновением влетел солдатский гогот, и виски сжало. Мария захныкала, Имир утёрла скатившиеся по щеке слёзы и прижала дочку к плечу.       «Только не умирай», — подумал Леви, а вслух тихо произнёс:        — Я бы взял её у тебя, если бы мог.       Он слабо представлял себя с ребёнком на руках — но представлял, как Имир наконец опустила бы дрожащие руки. Умылась, поела, накинула на плечи шаль и посидела немного в кресле. Отдохнула. Как хоть что-то хорошее в этом блядском мире случилось бы для неё. Не хорошее даже — просто человеческое.       Но одним желанием, даже самым искренним, глобальный порядок вещей не изменишь. Леви за свою жизнь усвоил: если уж достался тебе от рождения ком дерьма, скорее всего, катиться ему и становиться больше с каждым годом.       В коридоре раздалось эхо шагов, и вскоре мерзко скрипнула дверь. Имир вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Фриц. В седеющих усах и бороде застряли остатки еды, а губы чернели от вина.        — Забери, — король кивнул на Марию; из-за его спины тут же выскользнула нянька и на полусогнутых ногах подбежала к Имир.        Леви нахмурился — и понял. Скулы свело от отвращения и злости, кулаки сжались.       Он столько раз представлял, как выкручивает Фрицу руки. Ломает пальцы, один за одним, затем ноги — в нескольких местах, и старик скулит и воет, как вшивая дворняга. Отбивает сапогами печень, почки, с одного удара ломает рёбра.       А потом отрезает язык и выкалывает один глаз — и бросает гнить в сточной канаве.        Но в этой части мира Имир Леви был бесплотным ничем. Невидимым, бесшумным, проходящим сквозь людей и предметы. И всё, что он мог, это наблюдать и ждать, когда сменится картинка.       Задыхаясь от собственных ярости и бессилия.       Имир не отрывала полные слёз глаза от дочери. Послушно отдала её, хотя сердце разрывалось от страха и самой вероятности горя. Слабые руки безвольно повисли вдоль тела. Но, когда дверь за Марией и нянькой закрылась, Имир смирилась. И перевела потухший, покорный взгляд на Фрица.       Он сел на узкую кровать, расставил ноги и хрипло скомандовал:        — Иди… нет. Ползи сюда.       Доски были тёплыми и шершавыми. Имир чувствовала, как забираются под кожу занозы и как греется кровь там, где болит. Она на четвереньках пересекла комнату и замерла, склонившись до самого пола.       От ступней и обуви Фрица воняло.       — Рабыня моя Имир. За новые земли, что ты завоевала для меня сегодня, я дарую тебе право понести второе моё дитя.        Леви на мгновение прикрыл глаза — а когда открыл, они уже стояли в яблонном саду.       В воздухе кружились белые лепестки. Ветер срывал их, нёс меж полных силы и жизни деревьев и развевал светлые волосы и платье девочки, которая стояла к Леви спиной.        Цветущий мёдом яблонный сад был первым, что увидел Леви, когда пошёл за Имир в Путях.        Эрен почему-то тоже был мальчишкой, когда Микаса, Армин, Жан и Конни побежали к нему. Имир стояла в противоположной стороне, почти скрытая дюнами. И, когда их с Леви взгляды встретились, развернулась — и пошла вперёд.       А Леви вдруг почувствовал лазейку.       Аккерманов ведь для этого и вывели такими — чтобы они чувствовали обходные пути. Мимо чужих ударов и чужого оружия, мимо способной сломать и обездвижить боли, даже мимо смертельности ран. У Аккерманов за спинами словно был мешок дополнительных костей, органов и времени. И нечеловеческая интуиция, чтобы всё-таки по минимуму расходовать этот запас.       И Леви доверился своей, когда последовал за безликой девочкой в Путях. Вот только и сам не знал, куда приведёт это решение.        Лепесток нежно коснулся его щеки. Через несколько секунд второй погладил костяшки пальцев. Леви вспоминал стеклянный шар в резиденции Азумабито. Если встряхнуть, снег поднимается со дна и кружит, но остальное — лишь застывшие навеки фигуры.       Иллюзия, чтобы оживить воспоминания.       Наверное, яблонный сад был огромным шаром Имир. Она возвращалась сюда каждый раз, когда в других её воспоминаниях — или всё-таки жизни? — случалось что-то плохое.       В этом саду они проводили куда больше времени, чем наяву. И по неясной причине Леви не решался нарушать его тишину.       Он стоял в тени ветвей, дышал цветущими яблонями, чувствовал на своей коже тёплый ветер и лепестки — и смотрел на неё. Кажется, Имир и десяти не было. А значит, с ней ничего ещё не случилось. И с ним, наверное, тоже.       В какой-то момент Леви подумал, что провёл бы здесь всё время до смерти блядского мира. Но его личный ком дерьма даже в жизни-памяти Прародительницы никуда не делся.        Солнце померкло, сад вспыхнул искрами и рассыпался. Осталось лишь одно сотканное из света дерево — Пути. И Имир уже набирала в ведро материю, чтобы лепить очередного титана.       Круг страданий маленькой Марии состоял из крика, воя и нытья. Круг страданий Имир — из рабства у Фрица и рабства в Путях. Леви, запертый в лимбе вместе с ней, страдал от всего, что видел. Но в Путях он вполне себе существовал.        — Эти ублюдки опять привезли пленных? — спросил он, когда Имир начала ступни.       По титанам он отслеживал время, которое проходило в его реальности. И первым, кого Леви узнал, был девиант, убивший Изабель и Фарлана.       Леви уничтожал его десятки раз. Ровнял с землёй ноги и руки, отбирал у Имир ведро, пытался проталкивать объяснения через напряжённое горло. Материя рассыпалась под его ударами, слова выходили резкими и хриплыми, Имир смотрела — и начинала заново.       Тогда Леви впервые спросил себя, зачем всё это.       Зачем он почти две тысячи лет прожил с Прародительницей, если ничего не может изменить.        Он тряс её за плечи и пытался отговорить: прекрати подчиняться Фрицу, не убивай людей, не строй титанов. От этого только льётся кровь, ты не знаешь, во что превратится мир, прекрати...       Но Имир не останавливалась. Выполняла приказы под светом солнца и луны и сиянием Путей, и Леви хотел бы злиться на неё, даже возненавидеть — вот только не мог. Помнил, как грабили и жгли её деревню, как ей вязали руки, как отрезали язык. Как она служила, и служила, и выпустила зачем-то свиней, и чуть не умерла — и опять служила.       Круг замыкался — потому что никто не показал ей, что можно иначе.        Никто по-настоящему её не любил. А любовь была всем, чего она хотела.        Леви перестал трясти её за плечи и разрушать титанов. Хотел подобрать нужные слова, но говорить он был не мастак. Поэтому, пока Имир носила свои бесконечные вёдра, он только комментировал:        — Колоссальный. Пробьёт внешнюю Стену, и погибнет куча людей.        Перед глазами — толпы беженцев в городах и толпы титанов там, где жили люди, пока не стали беженцами.       — Женская Особь. Перебьёт сначала разведчиков, а потом гражданских в Стохесе.        Перед глазами — его растерзанный отряд. Тело Петры, летящее с телеги, Энни, пытающаяся карабкаться на Стену Сина. Нога болит так, будто он повредил её только что.        — Это жители деревни на юге. Пацан из моего отряда оттуда родом.        Перед глазами — разрушенный дом и огромная голова с разинутым ртом. Конни смотрит на мать снизу вверх с отчаянием и надеждой одновременно. И ночью рыдает за конюшней, пока все спят.        — Этот звероподобный говнюк зашибёт камнями почти двести человек. И это только на Парадизе.       Перед глазами — Эрвин. С новобранцами, на крыше, укрытый плащом — мёртвый.        Леви видит это как наяву — и потому не замечает, как Имир бросает на него быстрый взгляд из-за плеча.        Пути сменялись древней Эльдией, Эльдия — Путями, и между ними тёплым солнечным зайчиком мелькал яблонный сад. Имир возделывала пустоши, прокладывала дороги, завоевала Марли, родила Марию, Розу и Сину, лепила титанов и исцеляла раны шифтёров.       А потом наступило время строить его.        Это будет большой титан — огромный. Его скелет растянется от начала и до конца Колоссальной армии, его кости на спине будут торчать, словно копья, — крест-накрест, крест-накрест. Руки его и голова будут свисать сверху вниз — подвижные, но безвольные, и горячий ветер будет качать их из стороны в сторону.       Словно марионетку на нитях кукольщика.       Имир опустилась на колени. Носить тяжёлую материю вёдрами, построить огромный скелет. Взбираться высоко-высоко, к небу, которого нет. Слепить мышцы, связать между собой кости, а в самом конце приступить к лицу. Волосы, форма носа и челюсти, заострённые уши, глаза. Имир уже столько раз создавала его лицо… Как же часто ему было нужно новое.       Носить, строить и лепить, носить, строить, лепить, носить, строить, лепить… Стирать руки и ноги в кровь, гнуть и надрывать спину, задыхаться и падать от усталости. Мечтать о конце, который всё никак не настанет.       За её спиной поднималась вверх витиеватая тропа. Имир аккуратно рассыпала последнюю пригоршню материи и поднялась на ноги. Согнулась, протянула руку — но не успела.       Ручку ведра обхватили чужие пальцы.       Имир ждала, что он снова всё высыпет. Или заберёт ведро себе, и ей нужно будет создавать новое. Но вместо этого Леви глухо спросил:        — Куда нести?        Имир замерла — и медленно подняла на него глаза. Что-то горячее и живое вдруг всколыхнулось в её груди. Чувство, которое она так и не испытала, пока её сердце билось, — но которое укололо её тысячей искр, когда их взгляды встретились.        Никто и никогда так на неё не смотрел.        Язык Имир отрезали, когда она стала рабыней. Она уже не помнила свой голос и каково это — говорить. Ведь для покорного служения это было не нужно.       Но она верила, что Леви понимает, что она хочет спросить.       Леви нахмурился, поджал губы и посмотрел вверх. Сияли переплетённые Пути, и горели земные звёзды, что прорвались в мир чужого бога.        Здесь он встретил её впервые, но этот момент ещё не настал.       Ещё не прошло две тысячи лет.        Леви знал, кого собралась лепить Имир. Бессильная злость по обычаю собиралась в тугой ком меж рёбер — но всё это уже было. Эрен стал грудой костей, титаны вышли из Стен, и мир начал гореть под их ногами. Идиот Флок прострелил летающую лодку, а Ханджи умерла, чтобы она всё-таки полетела.       Так какая же разница, кто создаст это уродство?       Леви снова посмотрел на Имир. Она всё равно его слепит — так пусть ей хотя бы будет легче. Здесь он способен ей помочь.        — Ты не одна, — он перехватил ведро поудобнее. — Показывай, откуда будем начинать этого сопляка.       Имир в удивлении распахнула глаза — и тропа за её спиной вдруг рассыпалась.         — Эй, что...        Леви не договорил: ведро в один миг стало таким тяжёлым, что утянуло его на бок. Леви готовился почувствовать под собой песок — но вместо него оказалась чёрная пропасть, в которую он провалился. Мир вспыхнул лазурью и синевой, потянулся за ним и тоже утонул в темноте, обращаясь горячей волной.       В последнюю секунду Леви показалось, что что-то длинное и блестящее с одного конца пролетело мимо него.        А потом он открыл глаза в яблонном саду.        Имир стояла перед ним — впервые взрослая, впервые глядя ему в глаза. Первый удар его сердца пришёлся на трепетное любование, но на второй Леви накрыло дурное предчувствие. Лёгкие сжались, словно из них ударом выбили воздух.       Ветер меж тем уже нёс лепесток, чтобы мягко коснуться его лица. Вот только в этот раз вместе с ним что-то тёплое мазнуло по скуле. А потом — по руке.       Леви перестал дышать и опустил взгляд.       Поперёк костяшек его пальцев тянулся багряный след.       Сад больше не пах мёдом. В нежных сердцевинках вместо пыльцы собирались капельки крови, и обещание жизни превращалось в жатву, которую человечество собирало почти две тысячи лет.       Плоды тех зёрен, что когда-то бросила в почву этого мира Имир.        — Не смотри, — Леви шагнул к ней, но замер, отчего-то едва удержав равновесие.       Но она и так смотрела только на него — и вдруг подошла сама. Встала близко, чуть наклонилась, и её тонкие пальцы легли на его щёки. Кровь под ними размазалась, и Леви вздрогнул — потому что это была его кровь.        Та, которую он проливал, раня и убивая с тех самых пор, как Кенни научил его обращаться с ножом.       И кровь всех, кого убила в своём служении Имир.       Всех, кто погибал из-за её потомков две тысячи лет.       И тех, кто умирал прямо сейчас.        Яблонный сад цвёл кровью, потому что это то, как они жили.       Леви рвано вдохнул. Горечь молола мышцы и кости, стирая границы его тела и оставляя только ком из колючей проволоки боли и сожалений.       Эрвин научил его не жалеть о своих выборах — но Леви жалел о выборе, которого у него никогда не было.       И о выборе, который никто не показал Имир.       Ветер набирал силу, разнося меж деревьев красные лепестки.        — Прости, — прошептал Леви.       Прости, что я не мог прийти к тебе две тысячи лет назад.        Он в неуверенности помедлил — и всё же коснулся запястий Имир. Сперва почти невесомо провёл пальцами, проверяя, не отстранится ли она. Потом бережно обхватил и, чуть повернув голову, прижался губами к её ладони.       Сейчас — он бы хотел, чтобы блядский мир умер именно сейчас. Но Имир улыбнулась и тихо произнесла:        — Спасибо.        Воздух выбило из лёгких, и Леви подорвался с лакированной поверхности стола вместе со звоном дверного колокольчика.       — Доброе утро!        В тёмное помещение ворвался яркий утренний свет — и мальчик лет шести. Он на ходу оглянулся и сразу бросился к Леви, размахивая чем-то объёмным и шуршащим. А следом за ним зашёл и обернулся, чтобы закрыть дверь…        — Ты что, здесь спал? — Эрвин удивлённо приподнял брови, останавливаясь у первого столика.        Леви выпрямился — но тело тут же онемело. Во рту пересохло, и как дышать, он тоже забыл. Что за дурацкий сон, что вообще всё это…        — Мы купили тебе булочки! — мальчик впечатался в его плечо, обнял за руку и не глядя бросил пакет на стол. — Ещё тёплые! С малиной и…        — Томас, — строго перебил его Эрвин, — посмотри, куда ты их положил.        Леви заставил себя оторвать взгляд от Эрвина и перевести его на стол, где на ровной стопке документов блестел теперь масляным боком пакет с отпечатанным крендельком.        — Ой! — Томас отодвинул его в сторону и виновато затараторил: — Ничего не запачкалось, честно!..        — В следующий раз будь аккуратнее, — Эрвин подошёл ближе и положил ладонь — правую ладонь — на плечо… сына.        Да, это точно был его сын: похож до невозможности. Только светлые волосы падали на высокий лоб кудряшками и линия челюсти была мягче.        — …тут?        — Что? — Леви моргнул и снова посмотрел на Эрвина.        Живого Эрвина. Целого и невредимого, будто не было его службы в Разведкорпусе, не было битвы за Эрена и за Марию. Вместо формы на нём был светло-серый костюм, чуть мятая, будто второпях отглаженная рубашка, и... Леви с неверием прищурился — и откровенно уставился на красный след от поцелуя на его шее. Эрвин, проследив за его взглядом, с лукавой усмешкой поджал губы и поправил воротник.       На его безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо.        — Ты правда тут уснул? — Томас разинул рот, и Леви искренне хотел сделать то же самое. — И тебе не было страшно?        — И дверь не запер, — назидательно заметил Эрвин, а потом кивнул на документы. — Что-то не так?       Леви тоже посмотрел на ровную стопку перед собой и с неожиданной уверенностью ответил:        — Всё нормально. Но оказалось, что полночи сверял поставки по ведомостям прошлого месяца.        Эрвин усмехнулся, а Томас улёгся корпусом на стол, заболтал ногами в воздухе и заявил:        — После булочки станет лучше!        — Будешь рекламировать мучное, когда вырастешь, — Леви каким-то невозможно привычным для тела движением потрепал мальца по макушке и почувствовал, как дёрнулся для скупой улыбки уголок губ.        Но где-то у затылка противно засвербело.        — Ханджи вернулась из Хидзуру. — Эрвин наблюдал за балансированием сына, предусмотрительно отойдя чуть дальше: видимо, боялся за свои брюки. — Заходила вчера вечером. И пригласила на ужин к семи.        — Пойдёте все?       Почему-то было важно это спросить.        — Рори всю ночь спала! — оповестил Томас и счастливо улыбнулся. — Мама сказала, что зуб у неё уже вылез и она больше не будет плакать…        Леви нахмурился. Кто такая…       Снег за окном, больничный коридор, Томас ходит у его коленей и скулит, как щенок. Эрвин в палате — и в палате кричат. Потом — маленький свёрток, довольный писк Томаса, синие-синие глаза, «почти тебе на день рождения, Леви».        Лореляй. Рори.        — Тогда встретимся вечером у Ханджи, — Леви поднялся со стула, собрал со стола документы и прижал стопку к груди. — Ещё тут проторчите — и опоздаете.        — Ой-ёй! — Томас как по команде спрыгнул на пол и побежал к двери.        Эрвин шагнул за ним, но обернулся и внимательно посмотрел Леви в глаза.       — Ты точно в порядке?        — Насколько это возможно после ночи лицом в стол, — буркнул Леви. — Хорошего дня.        — И тебе, — Эрвин кивнул, наконец принимая ответ. — До вечера.        Когда за ними закрылась дверь, Леви выждал минуту и повесил табличку «закрыто на инвентаризацию». На негнущихся ногах прошёлся вдоль полированных столов и остановился, цепляясь пальцами за спинку стула.       Он знал в этом просторном и тёмном зале каждый угол. Помнил, как под заказ собирали длинную барную стойку, и мог с закрытыми глазами взять нужную банку чая или кофе с полок почти до самого потолка. Знал, что это его кафе — и что назвал он его «Кушель» в честь матери, которая умерла несколько лет назад. Знал, что Эрвин и Томас каждое утро рабочего дня заходят к нему и приносят свежую выпечку, и к этому времени он обычно подготавливает кафе к открытию.       Но ведь он родился в сраных подземных трущобах. Был разбойником, потом разведчиком и бесконечно терял тех, кто был ему дорог. А потом прожил почти две тысячи лет с Имир — и стоял с ней в кровавом яблонном саду. Так что, чёрт возьми, случилось? И если он здесь… где теперь искать Имир?        «Спасибо».        Виски вдруг пронзила острая боль. Леви поморщился, коснулся пальцами — и не почувствовал шрама. Вздрогнул и посмотрел на свои руки. Пять пальцев — на левой и на правой.       Значит, с ним, как и с Эрвином, ничего не случилось. Но это осознание холодной пустотой прокатилось по телу и инеем осело на сердце.       Леви сорвал с вешалки чёрный плащ, вышел на улицу и, заперев двери, двинулся по каменному бульвару.        Это была Митра — но выглядела она как Марли. Ездили машины, на обочинах стояли полосатые ларьки с мороженым и газировкой, люди были одеты разнообразно и ярко. Леви шёл, оглядываясь, и вспоминал:        свой детский садик и площадку с жёлтым жирафом за углом,       школу с журчащим фонтаном во дворе,       музыкальный колледж, пианино и скрипку,       армию и Эрвина, которого он встретил там,       службу за границей, отставку, чайную, в которой он работал, пока не открыл свою,       концертный зал, парфюмерную лавку, камерный театр с тёмно-зелёными бархатными креслами, огромный букинистический магазин возле зоологического музея.        Ханджи, которая в этом мире была учёной и объездила его почти весь. Мика, который недавно сменил зону боевых действий на должность инструктора в разведке. Кенни, который вместо писем присылал ему из тюрьмы нарисованные от руки комиксы.        Титанов нет и никогда не было. Все живы. Лучший из его снов заменил собой блядский мир — но почему ему совсем не радостно?        Леви, ссутулившись и спрятав руки в карманы, огибал шумных прохожих. Ноги несли его прочь от центра, за ряд кирпичных зданий с красными крышами. Леви шмыгнул носом, пропустил машину, свернул за нагретый каменный бок — и замер.       Брусчатка упиралась в кованную ограду, а за ней начинался яблонный сад.       Калитка тихо скрипнула, пропуская его в ряды пахнущих мёдом деревьев. Леви ступал тихо, почти крался — и почти не дышал. Сердце колотилось так, что, казалось, в следующее мгновение прорвёт грудную клетку и упадёт в высокую траву.       Леви тогда, наверное, тоже упадёт. И последним, что он увидит перед смертью, станут цветущие яблони и голубое небо. Он так и хотел — только не хватало Имир.        Она ждала его в середине сада — такая же, как и в их последнюю встречу. Взрослая, бесконечно красивая. Леви остановился напротив неё и с трепетом всмотрелся в её черты. От сердца к горлу поднялся ком, прошёл вверх и согрел влагой глаза. Имир улыбалась — и Леви подошёл ближе, чтобы коснуться её щеки.       Кончики пальцев погладили прохладный камень и замерли там, где когда-то она стёрла с его скулы кровавый след.        Прошло две тысячи лет. И отцветал, роняя на землю бело-розовые лепестки, яблонный сад.