Живой щит

      Сердце избивает рёбра изнутри, заглушая своим стуком дыхание и шелест сухой травы под ногами. Заглушает тяжёлое дыхание, затмевает режущую боль в легких и немеющие конечности, вот-вот готовясь отвалиться подобно потрепанной тряпичной кукле. Кисточка чудом не выпадают из рук, продолжая находится в потеющих ладонях вместе с мольбертом, несколько раз ударившийся краями при беге об землю, конкретно так пачкая холст. Бегущий оборачивается, на секунду задерживая дыхание, чтобы в следующий момент резко повернуться в сторону и ускориться сильнее, позабыв о том, что у его организма есть границы дозволенного. Оружие летит мимо, застревая в ближайшей стене, давая бегущему драгоценную фору. Капли пота стекают по лицу, глаза вновь стремиться назад, пытаясь подметить хотя бы ещё одну деталь, которая может спасти ему чёртову жизнь. Парень сжимает мольберт крепче, поднимая его на уровень груди, сжимает единственную кисть меж дрожащих пальцев и на ходу черпает в одной из грязевых луж порцию "краски", в моменте замедляясь для первого мазка. Кривые линии, скорые движения, подрагивание и нехватка воздуха. За спиной твоя возможная смерть и явно не самая быстрая и лёгкая. Ведь с тобой даже сейчас — играют, как с мышью, которую дёргают за хвост, слушают жалобный писк и отпускают, чтобы в следующий раз отрезать ухо или раздавить лапу. Кисть почти не отрывается от холста, изредка останавливается чтобы вновь подарить возможность их хозяину взглянуть назад. И в этот раз взгляд стоит ему слишком много. Тяжёлый удар приходится в спину. В секунду всё тело пробирает электрическим ударом, отключая обсолютно всё тело по щелчку пальцев, выбивает несколько мелких слезинок из глаз и глухой вскрик, растворившийся в воздухе. Тело падает на бок, из-за Чёртова мольберта, что хоть и немного но перевесило парня в сторону. Ощущения притупляются, боль теперь заполняет его разум, вытесняя все остальное, начиная с собственного имени и продолжая своим местоположением. Он шипит, желает просто на просто лечь на землю и не двигаться, просто подумать о чем-то другом. О хорошем. О приятном. А не терпеть очередную порцию боли, которая даже не собирается спадать. Веки тяжёлые, но времени на отдых нет, приходится открывать в попытке бегло осмотреться. Даже на мысли времени не было, но он потратил драгоценные секунды... Берет падает с головы, кисточки и вовсе вблизи нет, заставляя себя ощущать по странному не защищённым. Но оно и не удивительно... Высокая фигура, худощавая, с выраженными острыми чертами, и опять это блядское оружие, которое почти убило пару раз его сокомандников, и его самого. Глаза раскрываются шире, подрывается с места, хватая мольберт и оставляя любимый головной убор и инструмент для творения, собираясь дорисовывать буквально пальцами. Тело болит, ноги не держат, но он бежит, слышит с какой животной спокойностью шагает его возможный убийца. И в последнее вериться всё больше, стоит чему-то тяжёлому встретиться с головой. Вновь встреча с землёй, но теперь он знает точно... Это конец. Парень мычит, пытается встать, но не может позволить себе подняться больше чем на колени. По лбу горячими струйками стекает теперь ещё и кровь, капая на руки, контрастируя с бледной кожей. Глаза слезятся, брови на автомате прогибаются в печальную дугу а губы начинают дрожать, не в силах издать даже звука. Он плохо видит, но смазанной тенью чужая рука приближается, желая когтями впиться в плечо, грубо потащив к одному из тех мест, где пойманные ожидают своей казни. Но... С громким горделивым возгласом другой парень таранит опасность своим телом, отвлекая внимания и буквально сбивая монстра с ног. Следом цепляется за руку художника, крича что-то о мольберте, который хватают в последний момент, прежде чем этот же парень с силой быка тащит пострадавшего в противоположную сторону, вытаскивая его жизнь из рта хищника, придержав челюсть этой твари голой рукой...       —Удача сегодня тебя любит! — с усмешкой звучит чужой голос. Он небрежно поворачивается, смотря на спасенного таким расслабленным и уверенным взглядом, будто бегство от смерти его хобби, и ему явно можно доверить что-то большее, чем твоя жизнь. Усмешка перерастает в шир окую улыбку. Всё такую же яркую, настоящую... И даже слишком довольную. Было в этом лице та капля безумия, с которой когда-то ходил и сам Художник... Когда Эдгар еще всей душой любил рисование, когда он был готов не спать ночами ради творения, когда ему не нужно было калечить себя или других, чтобы получить тот огонь, который был в его душе ранее. Захотелось поморщиться. Или закрыть глаза вовсе, будто прячась от горящего солнца или близко находящегося костра. Но на это опять же нет времени. Безопасность стоит слишком дорого. Этого бегства хватает лишь на пару мгновений, на пару более-менее полноценных вздохов и кроткое любование чужим лицом, прежде чем уже в голову Спасителя прилетает что-то огромное, напоминающее камень, по типу тех что спокойно лежали недалеко от почти места смерти художника. Спасатель выругивается, теряясь и падая вместе со спасённым. Почти встретившись с грязью лицом, художник допускает мелкую мысль, что сдохнуть там, на месте первого падения, без лишней надежды и яркого взгляда, было бы легче и лучше...  Он уже готов плакать, понимая, что это будет самая глупая смерть... Так ещё и совместная, с тем, кто при попытке спасти и откровенно выебнуться, обосрался конкретно, теперь улегшись недалеко от побитого Эдгара. Художник подползает к мольберту, собирает кровь со лба, что так и продолжала скользить по его нежному лицу, и делает ещё несколько мазков... Последние силы уходят на то, чтобы подняться, так ещё и удержатся в этом положение, а не позорно потеряться в пространстве, стоит в глазах резко потемнеть. Ему тяжело и не менее страшно, но с каждым проделанным шагом этой твари в их сторону — начинаешь осознавать, как всё-таки сильно ты не хочешь умирать. В моменте исчезает паника. Исчезает тревога. Лишь для того, чтобы подарить бедному ягненку ещё одну надежду... И мысль. Он бросает картину в высь, направляя её ближе к одному из деревьев, где та застревает между особо прочных веток, привлекая внимания шумом и, самое главное, картинкой. Картина не отличалась изяществом и точностью, но рука мастера всё же получается сразу. Из грязи, паники и страха ещё попробуй нарисовать, пока в тебя пытаются попасть то видоизменённой киркой, то когтями... Эдгар с трудом, но держит трезвый ум и пробившее фантомной энергией тело. Цепляется в чужую рубашку, как в спасательный круг, и почти задыхаясь от напряжения тащит тушку к горке старых вещей из деревяных досок, недоделанной машинки и грязных тряпок, что явно использоваться уже не будут. Пряча полубессознательного идиота, Эдгар собирается бежать дальше, пока силы его окончательно не покинули и есть возможность задержать монстра ещё хотя бы разок... Как бы то не было, а этот лежащий чудак спас его. И если, как он сказал, госпожа Удача правда любит художника, то кто-то обязательно найдёт героя и подлетает... Элгар проглатывает накопившуюся слюну, наконец-то подарив пересохшей глотке хоть какой-то намёк на влагу, готовясь в новом марафоне выплюнуть свои лёгкие. Но его хватают за руки. Крепко. Слишком крепко... Эдгар только и смотрит непонимающе, почти что буквально глазами вопросительные знаки отправляя, пока на фоне хруст ломающийся картины посылает ему порцию холодного пота. Спаситель тоже это слышит. Но от его лица, испачканного землёй и кровью, отдаёт слишком огненной радостью. Так и хочется спросить: "что с тобой, черт возьми, не так?!" — но Эдгар лишь давится воздухом, на секунду отвлекаясь на спину монстра, отряхивающего свои руки от деревяных щепок и порванной ткани. Лежащий бьёт художника по ногам, сбивая и ловя собой, сдер живая ощутимое желание издать звук погромче, чем вышедшее из уст "ух!".       Шатен обхватывает его рукой, прежде чем тот успел хотя бы подумать о возмущение и сопротивление, прижимает к себе, словно любимую плюшевую игрушку, за которую будут драться при попытке забрать, и переворачивается, оказываясь теперь сверху, закрывая как минимум половину Эдгара. Немедля алая ткань накидывается на спину спасителя, теперь почти полностью скрывая человека снизу. —Тихо! — приказывает он, смотря Эдгару в глаза. И художник может поклясться, ещё немного и этот безумец начнёт пускать искры из глаз от накапливающегося восторга! Этот человек проклят, либо знаком с Дьяволом лично, так ещё и при встрече может пожать руку. Эдгар сопротивляться не стал. Закрыл рот ладонями, хмуря брови и пытаясь высказать глазами всё то, что он думает о странных решениях своего нового спутника. Но времени менять что-то попросту нет. Есть только сомнительная возможность выжить, сходящей с ума сердце, и довольная морда сокомандника по несчастью. Он опускается ниже, слыша тяжёлые приближающие шаги, пряча чужую макушку, не скрытую привычным головным убором собой, вжимая Эдгара в своё плечо. Тело парня было напряжено до предела, но стоило приблизиться тому, от чего они так яростно пытались убежать — оно начало дрожать, покачиваться, будто собираясь вот-вот упасть снова. Эдгар слышит, как спаситель шипит ему на ухо, довольно правда подобно изображая страдания. Алые глаза Охотника застыли. Рассматривая страдальца не как человека, а как подбитую дичь, у которой не осталось ни шанса на выживание. Лишь медленная и мучительная смерть, которую он мог ускорить прямо сейчас, стоит лишь поднести руки и сжать. Сжимать пока кости не начнут трещать, пока голос от крика не сорвётся на хрип, пока все слезы не выплакают, а кровь впитается в землю. Эдгар не верит в Бога. Не верит в чудо. Особенно тут, где каждый выживает исходя из чисто своих возможностей и удачи. Но именно сейчас он молил кого угодно, лишь бы Охотник потерял интерес к уже "подстреленной" тушке...Веки сжимаются так сильно, что в темноте глаз вырисовываются цветные узоры, а темнота начинает разделяться на мелкие цветные квадраты. Напоминанием о том, что Эдгар ещё жив остаётся на удивление сердцебиение. И даже не своё, которое он перестал слышать ещё минутами ранее, а чужое. Оно билось ему в грудь слишком активно, вбивая какое-то металлическое украшение в кожу даже через слои одежды. Но это, кажется, сейчас было больше плюсом нежели минусом. Он всё ещё жив. Он всё ещё чувствует. Чувствует жар, нехватку кислорода, чужое дыхание у уха, мокрую от пота шею, дрожание ног и мягкость кроваво-красной ткани. Он чувствует Матадора. Мозг глушит всё остальное. Шелест листвы, завывание ветра, скрежет железа работающих машин, чужие крики на фоне, карканье жутких Воронов. Кажется, уже ничего не имеет значения, ведь именно сейчас внезапное спокойствие, безопасность и возможность заткнуть мысли. —Хочешь ещё пообниматься, или подлатаемся пока он не передумал искать тебя? — тихое шептание с последующей усмешкой, что превратилась в улыбку, стоило ему заткнуться. —Меня? — переспрашивает Эдгар, на секунду потеряв вообще контекст происходящего. —Тебя — спокойно повторяет парень, приподнимаясь на руках, посмотрев художнику в лицо — Зря я тебя чтили прикрывал? Знаешь ли, твоё ещё не до конца избитое личико его заинтересовало больше, чем моя кровавая задница. Поэтому он предпочёл ещё немножко поискать, а не добивать. Смекаешь? — разжевывая продолжает тихо говорить Матадор, крайне учтиво игнорируя чужую растерянность. Будто ничего не произошло. А может он и ничего особенного не заметил. Но это вряд ли, учитывая ярко выраженную игривость в его словах. Словно и не было блядской угрозы сдохнуть немного ранее! Художник фыркает, в открытую закатывая глаза. —Сделаю вид, что верю — брякает он, упираясь в чужие плечи и толкая, чтобы у его тела, что заметно слабее, был хотя бы шанс встать.       Матадор не сопротивляется. Поднимает руки, словно бы "сдаваясь", но отпускать чужие ноги не спешит. —В силу красивого лица? —В возможность не добить твою задницу. —Звучит довольно двусмысленно. Эдгар громко вздыхает, пихая Матадора теперь уже в грудь, смотря за тем, как тот всё-таки отпускает его, послушным псом отодвигаясь и садясь на землю. Всё-таки получил он не мало. Грязь смешивалась с кровью и застывала на коже. На лице особенно заметно. Эта смесь перекрывали веснушки на щеках и румянец от долгого бега. Единственное, что оставалось таким же выразительным — шрам. —Нравится? — спрашивает парень, проводя большим пальцем по причине внимания художника. На что получает моментальную реакцию, в виде удара по руке. Тихий, не особо сильный, но резкий хлопок по коже. —Ты эти грязные пальцы ещё себе в рот засунь — почти что готов прикрикнуть Эдгар, начиная шарить по карманам руками, в поисках одной единственной вещи: Бинт. Матадор не успевает и рта открыть, как ему шикают, ища самые большие и кровоточащие раны. Когда ему начинают бинтовать одну из рук, тот прыскает во вторую, сжатую в кулак. —Что смешного? — приподнимает бровь художник, поймав мысль, что можно засунуть бинт в рот "пациенту". —Ты забавный — отвечает неожиданно тихо, и с задержкой парень, глупо щурясь — Как тебя зовут? —А это важно? —Определённо. Мне же нужно будет тебя как-то звать. Вдруг опять опасность будет готова прильнуть к твоим губам. Ах, точно. Меня зовут Эрнандо. Эрнандо Ромеро. Эдгар завязывает узел и только после смотрит в чужие глаза. Поджимает губы, тратит драгоценные секунды на перетерку мысли. —Эдгар Вальден. —Звучит прекрасно. Эрнандо перехватывает руку, которой Эдгар недавно бинтовал его, и притягивает к лицу, оставляя на изгибе пальцев лёгкий поцелуй. Эдгар дёргается, непроизвольно сжимая пальцы и буквально беря нового знакомого за руку. Глаза бегают то к лицу парня, то к руке, что продолжала аккуратно придерживать его пальцы. Эдгар теряется. Теряется настолько, что следующими словами становятся: —Мои руки тоже грязные!