Ночные кошмары.

Сначала приходит не образ, а ощущение. Воздух в комнате тяжёлый, неподвижный, как перед грозой, и в груди с самого начала что-то сжимается — не резко, не паникой, а глухим, знакомым давлением, от которого некуда деться. Илья не сразу понимает, что он во сне, потому что всё слишком… настоящим кажется. Не как сон, где всё расплывается или скачет, а наоборот — слишком чётко и медленно, будто каждую деталь кто-то вытащил на поверхность и заставил его смотреть. Он стоит в дверях кухни. Он знает это ещё до того, как успевает оглядеться. Знание приходит раньше взгляда, раньше мысли — как память, которая всегда была внутри него. И именно от этого становится хуже: он не просто видит это место, он его узнаёт, он уже здесь был, он уже это переживал, и от этого поднимается то самое чувство, которое нельзя перепутать ни с чем — предчувствие. Пол под ногами холодный, но он почти не чувствует его. Пальцы словно чужие, руки висят вдоль тела безвольно, и в этом есть что-то пугающе знакомое: он уже был таким — маленьким, беспомощным, застывшим, когда от него ничего не зависело. Кухня освещена тускло, будто лампа горит вполсилы. Свет желтоватый, вязкий, и в нём всё выглядит чуть искажённым, как будто мир устал держать форму. На столе — старая скатерть, та самая, с потёртым рисунком, и Илья ловит себя на том, что взгляд цепляется за неё слишком долго, как будто мозг пытается оттянуть момент, когда придётся посмотреть дальше. Потому что он знает, что увидит. У плиты стоит мама. Спиной к нему. Чуть сгорбленная, тонкая, почти хрупкая в этом свете. Илья не видит её лица, но этого и не нужно — он узнаёт её по линии плеч, по тому, как она держит голову, по самой её неподвижности. В этом нет сомнения, нет попытки угадать. Это просто она. Сердце начинает биться быстрее. Сначала чуть-чуть, потом сильнее, уже так, что каждый удар отдаётся в горле. Илья пытается вдохнуть глубже, но воздух будто не доходит до конца, застревает где-то внутри, и от этого становится только хуже. «Не снова». Мысль появляется сама, без усилия. Он не помнит, чтобы формулировал её раньше, но она звучит так, как будто повторяется. Как будто это уже происходило. Он пытается сделать шаг вперёд. Тело не слушается. Не полностью — он может чуть сдвинуться, но движение выходит неровным, замедленным, как будто он идёт сквозь воду. Каждое усилие даётся с трудом, мышцы будто сопротивляются, и от этого внутри начинает подниматься паника — сначала тихая, но очень быстрая, как огонь, который мгновенно находит, за что зацепиться. — Мам… — он пытается сказать. Голос выходит слабым, почти неслышным, будто не его. Слово не доходит до неё, растворяется в воздухе, и это пугает сильнее всего: не то, что он не может помочь, а то, что его будто не существует. Она не оборачивается. Ничего не меняется. Только он и это чувство, которое растёт, заполняя всё пространство внутри него, вытесняет воздух, мысли, всё остальное. Это уже не просто страх — это знание, что сейчас случится что-то, что он не сможет остановить. Он делает ещё шаг. Теперь быстрее, почти рывком, как будто если он ускорится, то успеет. Пол под ногами становится скользким, или ему только кажется, он не понимает, но всё вокруг начинает терять чёткость, расплываться по краям, и единственное, что остаётся резким — это она. — Мам, подожди, — теперь голос громче, но в нём уже слышится паника, настоящая, неконтролируемая. Она медленно поворачивается. Илья замирает. Лицо у неё… обычное. Такое, каким он помнит. Усталое, немного бледное, но живое, настоящее. И это на секунду сбивает его, ломает ту уверенность, что всё идёт к чему-то страшному. — Ты чего? — спрашивает она тихо, как будто ничего не происходит. И от этого становится ещё хуже. Потому что всё происходит. Прямо сейчас. Илья хочет подойти ближе, хочет схватить её за руки, остановить, сказать хоть что-то — но в этот момент он замечает это. Таблетки. Они уже у него в руках. Он не помнит, когда взял их. Не помнит, откуда они взялись. Просто вдруг осознаёт: его пальцы сжимают пластиковый пузырёк, знакомый до боли. Крышка открыта. Несколько таблеток лежат на ладони, белые, безобидные на вид. И в голове мгновенно вспыхивает понимание. Слишком резкое. Слишком точное. Он знает, что это за таблетки. Знает, что они делают. Знает, что именно из-за них всё тогда… закончилось. — Нет… — выдыхает он, и голос срывается. Мама смотрит на него — и в её взгляде на секунду появляется что-то, чего он не успевает разобрать. Не злость. Не страх. Что-то мягкое. Почти… принятие. — Всё уже случилось, — говорит она тихо. Илья качает головой, резко, отчаянно, как будто может этим стереть происходящее. — Нет, я… я могу… — он даже не знает, что именно может. Забрать? Выбросить? Изменить? Он сжимает таблетки в кулаке, так сильно, что они врезаются в кожу, крошатся, но это ничего не меняет. Время не останавливается. Она не останавливается. Она отворачивается от него. Илья делает шаг вперёд, потом ещё один, уже почти бежит, но расстояние между ними будто растягивается, становится больше, чем должно быть. Он не успевает. Он никогда не успевает. — Мам! Крик рвёт горло, но даже он звучит приглушённо, как будто через толщу воды. Она оседает. Сначала медленно, как будто просто устала. Руки теряют силу, плечи опускаются, и всё происходит так тихо, так неправильно спокойно, что это почти невыносимо. Илья наконец добирается до неё, падает рядом, ловит её, но уже чувствует — поздно. Слишком. Её тело тяжёлое, безвольное. Голова откидывается назад, и глаза… пустые. Открытые, но без фокуса, без жизни. — Нет, нет, нет… — слова сыплются сами, бессмысленно, без остановки. Он трясёт её, держит за плечи, пытается вернуть, как будто можно просто… разбудить. Как будто это сон. Но это не сон. Или слишком настоящий, чтобы им быть. Таблетки всё ещё в его руке. Он смотрит на них, на белые крошки, прилипшие к ладони, и вдруг понимает с ужасающей ясностью: он ничего не сделал. Он был здесь. Он видел. И он ничего не сделал. Это не случайность. Не ошибка. Это его вина. Мысль бьёт сильнее любого удара. Он задыхается, воздух рвётся внутрь рывками, но его не хватает, и всё вокруг начинает темнеть по краям, сжиматься, как будто мир закрывается. — Илья. Голос появляется сначала где-то далеко. — Илья, проснись.

***

Он дёргается, как будто его вытащили из глубины, резко, без предупреждения, и воздух врывается в лёгкие так, что он почти захлёбывается им. Тело напрягается, мышцы сводит, пальцы судорожно сжимаются — как будто он всё ещё держит что-то в руках. Но там ничего нет. Только простыня. — Эй, эй, — голос рядом, живой, быстрый, уже не далёкий. — Илья, ты со мной? Он открывает глаза не сразу — сначала моргает, часто, сбивчиво, пытаясь собрать картинку. Комната другая. Свет другой. Воздух легче. Но сердце всё ещё бьётся так, будто он всё ещё там. Шейн нависает над ним, держит за плечи, и в его взгляде — настоящая тревога, не скрытая, не смягчённая. — Ты кричал, — говорит он тихо, но быстро. — Слышишь меня? Илья смотрит на него, пытается сфокусироваться, и реальность медленно возвращается на место, как если бы кто-то собирал её по кускам. Лицо Шейна — знакомое, живое, настоящее. Его руки — тёплые, крепкие, удерживающие. — Я… — голос не слушается, срывается. — Я видел… Он замолкает, потому что слова застревают где-то внутри. Потому что если он скажет — это снова станет реальным. Шейн не отпускает его, наоборот — притягивает ближе, обнимает, прижимает к себе, как будто это единственный способ удержать его здесь. — Это сон, — говорит он мягче. — Просто сон. Илья утыкается лбом ему в плечо, закрывает глаза, и только сейчас замечает, как сильно его трясёт. Всё тело дрожит, будто он замёрз, хотя под одеялом тепло. Таблетки. Мысль вспыхивает снова, резкая, болезненная. Он резко разжимает пальцы — пусто. Ничего. Только ткань. Он делает вдох. Потом ещё один. Медленно, с усилием, как будто заново учится дышать. Шейн проводит рукой по его спине — медленно, повторяющимся движением, успокаивающим. — Я здесь, — тихо говорит он. — Всё хорошо. Илья не отвечает. Но он цепляется за эти слова так, как будто от них зависит, сможет ли он остаться здесь — или снова провалится туда, где он стоит на кухне, с таблетками в руках, и ничего не может изменить. Утро окончательно собирается в что-то мягкое и тёплое, когда они уже не думают о сне, не возвращаются к нему ни словами, ни взглядами. Он растворяется сам по себе, как будто не имеет значения, уступая место тому, что гораздо проще удержать — присутствию друг друга, привычному, почти домашнему. Илья лениво переворачивается на спину, потягивается, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются, и краем глаза замечает, что Шейн всё ещё смотрит на него — не в упор, не изучающе, а как-то спокойно, как будто ему просто нравится этот момент. — Что? — Илья щурится, чуть улыбаясь. — Ничего, — отвечает Шейн, но не отводит взгляд. — Ты выглядишь лучше. — Комплимент сомнительный. — После того, как ты чуть не устроил апокалипсис среди ночи — вполне нормальный. Илья тихо фыркает, но уголки губ всё равно поднимаются. Он тянется к Шейну, не особо думая, просто потому что хочется ближе, и тот сразу подаётся навстречу, как будто ждал этого. Поцелуй сначала короткий — осторожный, почти проверяющий. Илья касается его губ, на секунду задерживается, а потом углубляет, медленно, лениво, не спеша, как бывает только утром, когда никуда не нужно торопиться. Шейн отвечает так же — спокойно, уверенно, одной рукой скользит по его боку, притягивая ближе, пока между ними не остаётся почти никакого расстояния. Илья тихо выдыхает прямо в поцелуй, чувствуя, как внутри окончательно отпускает остаточное напряжение, и на секунду ему кажется, что если он будет держаться за это — за тепло, за дыхание, за руки — то ничего плохого просто не сможет существовать. — Вот теперь лучше, — бормочет он, когда они отстраняются совсем немного. — Очевидно, — усмехается Шейн и снова тянется к нему, на этот раз быстрее, увереннее. Этот поцелуй уже не осторожный — в нём больше привычки, больше живого желания, но всё равно остаётся та самая мягкость, которая делает его не резким, а… своим. Илья проводит пальцами по его шее, чуть цепляется за волосы на затылке, притягивает ближе, и Шейн тихо выдыхает, почти смеётся в его губы. — Нам правда нужно вставать, — говорит он, но не делает ни малейшей попытки отодвинуться. — Нет, — сразу отвечает Илья, не открывая глаз. — Нам нужно ещё пять минут. Шейн качает головой, но снова целует его — коротко, почти между словами, как будто это такая же естественная часть разговора, как дыхание.

***

На кухне эта близость никуда не исчезает, просто становится тише, спокойнее, вплетается в обычные действия. Шейн двигается по привычной траектории, достаёт продукты, включает кофеварку, а Илья, как и всегда, сначала делает вид, что просто сидит, но на самом деле следит за каждым его движением. — Ты специально выглядишь так уверенно с утра? — спрашивает он, подперев подбородок рукой. — Это называется «я просто делаю кофе», — отвечает Шейн, не оборачиваясь. — Нет, это называется «смотри, какой я идеальный». Шейн фыркает и всё-таки бросает на него взгляд через плечо. — Если бы я был идеальным, ты бы ел нормально. — Никогда, — Илья качает головой с такой серьёзностью, будто это принцип. — Я не предам себя ради твоих… семян. — Это не семена, — спокойно возражает Шейн, ставя перед ним тарелку. — Это нормальная еда. Илья смотрит на него с выражением почти трагическим, потом поднимает взгляд на Шейна. — Ты хочешь, чтобы я страдал. — Я хочу, чтобы ты жил дольше, — невозмутимо отвечает тот. — С таким завтраком это будет длинная и очень грустная жизнь. Шейн закатывает глаза, но всё равно наклоняется, опирается рукой о стол рядом с Ильёй и, не спрашивая, целует его — прямо так, внезапно, чуть сбивая с мысли. Илья на секунду замирает, потом сразу же отвечает, чуть поворачивая голову, углубляя поцелуй, как будто спор автоматически переходит в это. — Это нечестно, — выдыхает он, когда Шейн отстраняется. — Это эффективно, — поправляет Шейн и протягивает ему вилку. — Ешь. Илья смотрит на него пару секунд, потом на тарелку, потом снова на него — и всё-таки сдаётся, но с видом человека, которого предали. — Если я стану таким же, как ты, это будет на твоей совести. — Я переживу. Они едят молча, но это молчание уютное, наполненное дыханием друг друга и тихими звуками посуды. Иногда Шейн касается руки Ильи, чтобы передать маленький сигнал, что всё нормально, что он здесь. Аня мирно спит под столом, но время от времени поднимает голову, внимательно наблюдая за хозяевами, будто понимает каждое движение и взгляд. Илья чувствует спокойствие, лёгкость, которых так не хватает после кошмарных ночей. Но где-то внутри всегда остаётся то предчувствие — тихое, почти незаметное, что завтра всё может измениться. Он отставляет вилку, поворачивается к Шейну и тихо шепчет: — Всё это… хорошо, да? — Да, — отвечает Шейн, гладя его по плечу. — Хорошо. Илья улыбается, впервые за долгое время чувствуя, что это настоящее, что можно не бояться. Они продолжают завтрак, разговаривают о мелочах, смеются над шутками, которые не имеют значения для внешнего мира, но важны для них. И это ощущение простоты, стабильности, домашнего тепла делает утро почти волшебным. — Сегодня день будет длинным, — говорит Шейн, когда они допивают кофе. — Хочешь прогуляться после завтрака? — Хочу, — отвечает Илья, и в его голосе нет страха, только лёгкая радость. И это ощущение кажется бесконечным. Но где-то глубоко внутри Илья ощущает тень, тихий отголосок ночного кошмара, словно предупреждение о том, что реальность и сны иногда переплетаются слишком близко. Он старается не думать об этом, просто наслаждается моментом, держась за тепло Шейна, за их уютный коттедж и спокойное утро, где мир кажется безопасным.

***

Когда они выходят на улицу, солнце уже тёплое, живое, и воздух пахнет летом так явно, что это почти ощущается на языке. Аня вырывается вперёд с таким энтузиазмом, будто не видела их неделю, а не одну ночь. — Вот у кого настоящая энергия, — замечает Илья, лениво потягиваясь на ходу. — Потому что она не спорит с завтраком, — тут же отвечает Шейн. — Предатель, — бросает Илья, но улыбается. Они идут рядом, плечо к плечу, иногда задевая друг друга, не специально, но и не избегая этого. В какой-то момент Шейн просто берёт его за руку — без слов, как будто это самая обычная вещь в мире. Илья даже не реагирует сразу, только через пару шагов чуть сжимает пальцы в ответ. Когда они переходят на лёгкий бег, руки приходится отпустить, но ощущение остаётся — как будто контакт никуда не делся. — Если я умру, ты объяснишь всем, что это ты, — говорит Илья между вдохами. — Я скажу, что ты сам согласился. — Я был обманут. Шейн смеётся, и этот звук делает всё легче, проще. Они бегут через парк, где тень ложится на дорожки, и воздух становится прохладнее. Собака носится впереди, иногда возвращается, проверяет их, потом снова убегает. Всё движется в каком-то общем ритме, без усилия, словно время растянулось и замедлилось только для них. В какой-то момент Илья замедляется, почти останавливается, и Шейн сразу подстраивается под него. — Перерыв, — выдыхает Илья, упираясь руками в колени. — Ты пробежал меньше пятнадцати километров. — Я выжил. Это уже достижение. Шейн качает головой, подходит ближе, кладёт руку ему на затылок и чуть тянет вверх. — Выпрямись. Илья подчиняется, всё ещё тяжело дыша, и в этот момент Шейн наклоняется и целует его — уже не быстро, не украдкой, а спокойно, уверенно, прямо посреди парка, как будто вокруг никого нет. Илья сначала удивляется, а потом улыбается прямо в поцелуй, обхватывает его за шею, притягивает ближе, не обращая внимания ни на прохожих, ни на собаку, которая крутится рядом. — Это тоже часть тренировки? — шепчет он, когда они отстраняются. — Да, — серьёзно отвечает Шейн. — Очень важная. — Тогда я готов бегать каждый день. — Я запомню. Илья тихо смеётся, ещё раз касается его губ — коротко, почти нежно — и отстраняется, делая шаг назад. — Ладно. Четыре минуты прошли? — Две. — Ты врёшь. — Возможно. Илья смотрит на него с наигранным возмущением, потом вздыхает, но уже без настоящего сопротивления. — Ладно. Но если я снова умру — ты виноват. — Я уже в курсе. Они снова начинают бежать, и Илья ловит себя на том, что улыбается, почти не задумываясь почему. Всё простое, слишком живое, слишком… настоящее. День после пробежки не заканчивается — он просто перетекает в другое состояние, ещё более медленное, тягучее, как тёплый воздух, застрявший между деревьями. Их коттедж стоит почти у самой кромки леса, и здесь всегда немного тише, чем где-либо ещё. Не мёртвая тишина, а живая — наполненная шорохами, далёкими звуками ветра, редкими голосами птиц. Это место словно отрезано от остального мира, и Илья раньше любил это ощущение изоляции, эту приватность, где никто не вмешивается, не смотрит, не требует. Сейчас он всё ещё любит. Просто иногда — чуть иначе. Они возвращаются с пробежки, и собака первой скрывается за домом, исчезая в высокой траве, как будто это её территория полностью. Шейн отпускает поводок, даже не проверяя — здесь некуда убегать, не от кого. — Если она однажды не вернётся, — лениво говорит Илья, поднимаясь по ступеням на крыльцо, — я решу, что она нашла лучшую жизнь. — Она возвращается только ради еды, — отвечает Шейн, открывая дверь. — Я тоже. Шейн усмехается, пропуская его внутрь, и Илья заходит первым, автоматически касаясь его плеча, когда проходит мимо — короткое, почти невесомое прикосновение, но оно остаётся, как точка опоры. Внутри прохладнее. Дом держит тень, впитывает в себя жару, оставляя только мягкое тепло, которое не давит. Окна открыты, и оттуда тянет запахом леса — сыроватым, зелёным, чуть тяжёлым. Илья глубоко вдыхает, на секунду прикрывая глаза. — Здесь лучше, чем в городе, — говорит он тихо. — Ты это говоришь каждый раз, — отзывается Шейн. — Потому что это правда каждый раз. Шейн подходит ближе, кладёт руку ему на затылок и чуть притягивает, целуя — без предупреждения, как будто продолжая начатый разговор. Илья отвечает сразу, не раздумывая, обхватывает его за пояс, притягивает ближе, и этот поцелуй получается чуть длиннее, чем обычно, чуть более ленивым, растянутым во времени. — Странно? — тихо говорит он. — Мм? — Каждый раз кажется, что это впервые. Шейн чуть задерживает взгляд на нём. — Это плохо? Илья качает головой. — Нет… наоборот. И где-то глубоко в груди Илья ощущает маленькое странное предчувствие, тихое, почти незаметное, будто что-то ещё скрыто под этим теплом, но он быстро отбрасывает мысль и просто наслаждается настоящим моментом.

***

Они проводят какое-то время на кухне, потом перемещаются в гостиную, где большие окна выходят прямо на лес. Солнце пробивается сквозь листву, оставляя на полу пятна света, которые медленно двигаются, почти незаметно, как будто сама природа измеряет время. Илья лежит на диване, раскинувшись, как будто занял всё пространство, а Шейн сидит рядом, одной ногой подогнувшись, листает что-то в телефоне. Иногда он отвлекается, касается Ильи — рукой, плечом, просто проверяя, что тот рядом. — Ты не думаешь, что это немного странно? — вдруг говорит Илья, не отрывая взгляда от потолка. — Что именно? — Шейн не сразу поднимает глаза. Илья медлит, прислушиваясь к шорохам за окнами. — Что здесь так… тихо. Шейн всё-таки смотрит на него, чуть щурясь, и на его лице появляется лёгкая улыбка. — Мы сами этого хотели. — Да, — Илья кивает, но не сразу. — Просто иногда кажется, что слишком. Шейн какое-то мгновение молчит, потом наклоняется, опирается рукой о диван рядом с его головой и целует — коротко, мягко, как будто хочет переключить его мысли. — Ты опять начинаешь думать, — спокойно говорит он. — Это моя главная ошибка. — Очевидно. Илья тихо усмехается, поворачивает голову к нему, на этот раз сам тянется за поцелуем — чуть более настойчиво, как будто хочет закрепить это ощущение, удержать его. Шейн отвечает без колебаний, проводит рукой по его шее, пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно, и это простое движение неожиданно сильно заземляет. Мысли Ильи отступают. Становятся неважными. Солнце за окном медленно поднимается, золотое пятно света растекается по ковру, мягко подсвечивая пыль, мелькающую в воздухе. Илья наблюдает за этим, чувствуя, как тело расслабляется, а сердце, хоть ещё иногда бьётся с напряжением после пробежки, постепенно успокаивается. — Хочешь, я включим какой-нибудь фильм, — спрашивает Шейн, наконец опуская телефон. — Не нужно, — отвечает Илья, едва заметно улыбаясь. Шейн наклоняется ближе, их колени касаются, и этот маленький контакт, привычный и мягкий, как будто подтверждает: здесь и сейчас ничего плохого не случится. Илья чувствует себя так, как будто день растягивается, становится густым, тёплым, словно их гостиная — отдельный мир, где нет боли и страха. — Мы можем просто сидеть так весь день, — тихо шепчет Илья, почти для себя. — Можем, — отвечает Шейн. — Но тогда мы пропустим обед. — Обед — это лишнее. Я хочу это, — Илья снова тянется к нему за рукой. Шейн улыбается, обхватывает его за кисть, слегка сжимает. Их пальцы переплетаются, и на мгновение всё в комнате замирает, время словно растягивается. Они молчат, но тишина не пустая — в ней слышны шорохи леса, лёгкий скрип дивана, дыхание друг друга. В этом есть что-то почти священное: присутствие без слов, без требований, только они и лёгкость, которую редко удаётся удержать. Илья закрывает глаза, ощущая, как напряжение постепенно уходит из тела. Он почти забывает о тревогах прошлого, о снах и таблетках. Всё это отступает, оставляя только спокойствие, редкую возможность просто быть. Шейн наклоняется ещё раз, целует его коротко, едва заметно, и Илья ощущает тепло, которое, кажется, может удержать его здесь. — Я рядом, — тихо говорит Шейн, словно подтверждая это ощущение. Илья улыбается, позволяя себе забыть обо всём. Даже о том, что дальше может произойти.

***

Утро начинается спокойно. Илья просыпается без резкого рывка, без крика, без того удушающего чувства, которое обычно вырывает его из сна. На секунду он даже не понимает, что именно не так, просто лежит, глядя в потолок, и прислушивается к себе. Тело тяжёлое, но не от ужаса — скорее от остаточной усталости, как после долгого, но пустого сна. Воздух в комнате тёплый, ровный, и это странно: нет той липкой тревоги, которая обычно остаётся после кошмаров. Рядом слышится движение — тихое, привычное — и он поворачивает голову. Шейн уже не спит. Он лежит на боку, подпирая голову рукой, и смотрит на него внимательно, но без напряжения, скорее с тем мягким спокойствием, которое Илья давно научился считать безопасным. Этот взгляд должен успокаивать — и в какой-то мере он действительно успокаивает, собирает реальность обратно в что-то цельное. — Доброе утро, — говорит Шейн тихо, будто не хочет спугнуть этот момент. Илья моргает, привыкая к свету, и отвечает не сразу, давая себе несколько секунд, чтобы окончательно «вернуться» в тело. — М-м, — выдыхает он, проводя рукой по лицу и лениво переворачиваясь на спину. На первый взгляд всё нормально. Слишком нормально. И именно это начинает цеплять где-то внутри — не мыслью, не логикой, а ощущением, что всё складывается слишком ровно, как будто день уже заранее прописан. Они поднимаются, идут на кухню, и там всё продолжается в том же странном, почти идеальном ритме. Шейн двигается уверенно, привычно, как всегда: достаёт кружки, включает кофеварку, режет что-то на доске. Илья сначала просто наблюдает за ним, лениво, без особого интереса, но через пару секунд ловит себя на том, что начинает угадывать движения заранее. Вот сейчас он потянется за ножом. Сейчас повернётся. Сейчас поставит тарелку. И это происходит. Не потому что это сложно предсказать — а потому что совпадение получается слишком точным, почти механическим. Илья задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и в какой-то момент Шейн это замечает. — Ты опять смотришь, — говорит он, не оборачиваясь. Илья слегка хмурится. — В смысле? Шейн всё-таки поворачивается, и на его лице появляется лёгкая улыбка, но она на долю секунды кажется… запоздавшей, как будто сначала меняется выражение глаз, а потом уже губы. — Так, как будто пытаешься что-то понять, — поясняет он спокойно. Илья отмахивается, не желая углубляться. — Ты придумываешь. — Возможно, — легко соглашается Шейн и ставит перед ним тарелку. Разговор на этом заканчивается, и внешне всё снова становится обычным. Но внутри остаётся лёгкий осадок — не страх даже, а странная нестыковка, которую невозможно объяснить, но и нельзя проигнорировать. После завтрака это ощущение не исчезает — наоборот, начинает тихо усиливаться. Илья уходит в гостиную, падает на диван, вытягивается, пытаясь расслабиться, но внимание всё время возвращается к мелочам. Свет из окна ложится на пол пятнами, как и вчера, но теперь кажется, что они двигаются чуть иначе — не в такт солнцу, а с едва заметным запаздыванием. Он моргает, пытается сфокусироваться, и на секунду всё приходит в норму, но затем снова появляется это странное ощущение смещения. Он переводит взгляд на стену — и замечает, что рамка картины висит немного криво. Настолько немного, что раньше он бы даже не обратил внимания, но сейчас это цепляет. Он моргает — и рамка уже ровная. Снова моргает — и она опять чуть наклонена. Это не резкий сдвиг, не явный глюк, а что-то более тонкое, почти незаметное, но от этого ещё более тревожное. — Ты чего завис? — доносится голос Шейна с кухни. Илья вздрагивает, хотя вопрос звучит совершенно обычно. — Ничего, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Шейн появляется в дверях, вытирая руки полотенцем, и идёт к нему. Движения те же, что и всегда, но Илья вдруг ловит себя на ощущении, что расстояние между ними сокращается странно — как будто Шейн оказывается ближе чуть быстрее, чем должен. Это длится долю секунды, и, возможно, это просто игра восприятия, но тело реагирует раньше, чем разум: Илья резко садится. — Всё нормально, — добавляет он уже быстрее, чем нужно. Шейн останавливается, внимательно смотрит на него. — Ты странно дышишь. Илья делает вдох, резкий, почти болезненный. — Я просто устал. Шейн молчит секунду, затем подходит ближе и садится рядом, его голос снова становится мягче. — Иди сюда. Он тянет его к себе, обнимает привычно, спокойно, и Илья поддаётся, позволяя этому контакту заземлить его. Он утыкается лбом в плечо Шейна, слушает его дыхание, чувствует тепло — всё это настоящее, знакомое, правильное. На какое-то время это действительно помогает: тревога отступает, становится тише. Но не исчезает. Потому что спустя несколько минут, когда он уже почти расслабился, это возвращается — не снаружи, а внутри, как будто что-то начинает расходиться в слоях восприятия. Он открывает глаза — и на мгновение видит руку Шейна на своей спине не такой, какой она должна быть. Слишком длинной, с неправильным изгибом, как будто суставы смещены. Это длится меньше секунды, но достаточно, чтобы Илья резко отстранился. — Что? — сразу спрашивает Шейн. — Ничего… — отвечает Илья, слишком быстро, и сам слышит это. Шейн смотрит на него дольше обычного, и в его взгляде появляется что-то новое — не явная угроза, а скорее холодная внимательность, как будто он оценивает, наблюдает, а не просто заботится. Позже Илья пытается отвлечься. Берёт книгу, не помня, когда он её взял, и открывает на случайной странице. Сначала текст выглядит нормально, буквы чёткие, строки ровные, но постепенно они начинают расплываться. Не исчезают — смещаются, как будто строка «дышит», растягивается и сжимается. Он моргает, закрывает книгу, открывает снова — и не уверен, тот ли это текст, что был секунду назад. — Ты читаешь? — голос Шейна звучит рядом. Слишком рядом. Илья поднимает взгляд. — Да. — Хорошо, — отвечает Шейн, и в этом «хорошо» есть пауза, чуть более длинная, чем должна быть. А потом, без перехода, он спрашивает: — Ты принимал таблетки? Вопрос звучит резко, выбивается из всей предыдущей мягкости. Илья замирает, слова застревают в горле. — Нет. — Почему? — следует сразу же, без паузы. Это уже не похоже на заботу. Это похоже на давление. Илья не находит ответа. — Я… не знаю. Шейн наклоняет голову, и это движение кажется странным — как будто сначала меняется угол, а потом уже взгляд «догоняет» его. — Может, стоит? — тихо говорит он. И в этот момент в его руке появляются таблетки. Илья не видит, откуда они взялись. Он просто осознаёт их наличие — белые, знакомые, слишком знакомые. — Нет… — выдыхает он. Комната начинает медленно «плыть». Свет дергается, звук становится глухим, как будто через воду. — Это поможет, — говорит Шейн, и теперь его голос звучит так, будто в нём два слоя: один — привычный, мягкий, другой — чуть ниже и как будто запаздывающий. Илья отодвигается, но пространство будто не даёт ему уйти дальше. И в этот момент он видит её. Мама стоит в дверях. Как и раньше. Но теперь ближе. Чётче. Она смотрит прямо на него, и в её взгляде есть отчаянная попытка сказать что-то важное. — Не… — начинает она, но слово ломается, искажается, распадается на шум. — Не верь… Илья делает шаг к ней, но Шейн оказывается между ними слишком быстро, почти мгновенно, перекрывая обзор. — Тебе нужно выпить, — говорит он. Его лицо на секунду искажается, черты плывут, не удерживаясь на месте. — Нет! — кричит Илья. Но тело уже не подчиняется. Руки дрожат, дыхание сбивается, сердце бьётся слишком быстро. Голос матери становится громче, отчаяннее, но будто глохнет, как если бы кто-то убавлял громкость. Шейн наклоняется ближе, почти вплотную. — Просто выпей. Таблетки почти касаются его губ. Илья дёргается, кричит — и в этом крике нет уже ни слов, ни смысла, только чистый страх. И он просыпается. Резко, с тем же криком, который застревает в горле. Воздух врывается в лёгкие, холодный, реальный. Всё тело в поту, сердце бьётся так, будто сейчас разорвётся. — Эй, эй… — Шейн рядом, сразу, держит его за плечи. — Ты со мной. Тот же голос. Тёплый. Настоящий. Илья вцепляется в него, почти отчаянно, как будто это единственное, что удерживает его здесь. — Это было… — он не договаривает. — Сон, — мягко перебивает Шейн, проводя рукой по его спине. — Всё прошло. Илья закрывает глаза, стараясь поверить, заставить себя успокоиться. Но внутри остаётся это ощущение — тихое, холодное, невыносимо неправильное. Как будто что-то уже пошло не так. И он просто ещё не понял, насколько.

***

Илья долго не может понять, спит он или нет. Это ощущение приходит не резко, а постепенно, как холод, который сначала касается только пальцев, а потом медленно поднимается выше, проникая внутрь. Он лежит на кровати, чувствует под собой матрас, слышит тихое дыхание рядом — всё слишком знакомо, слишком правильно, чтобы быть кошмаром. Но именно это и вызывает тревогу. Потому что в последние дни «правильно» перестало что-то значить. Свет в комнате мягкий, тёплый, лампа горит вполсилы, оставляя углы в полутени. Эти тени не двигаются… сначала. Илья смотрит на одну из них чуть дольше, чем нужно, и вдруг ловит себя на мысли, что она как будто вытягивается — едва заметно, на грани восприятия, словно кто-то тянет её за край. Он моргает, резко, несколько раз подряд, но ощущение не исчезает. Наоборот — теперь кажется, что тень не просто длиннее, а глубже, будто это уже не отсутствие света, а что-то отдельное, существующее само по себе. Он резко отворачивается. Шейн рядом. Сидит вполоборота, опираясь на спинку кровати, и смотрит на него. Слишком внимательно. Этот взгляд не пугает сразу — в нём всё ещё есть знакомая мягкость, но в ней появляется что-то лишнее, как если бы эмоцию чуть «перекрутили», сделали насыщеннее, чем она должна быть. — Ты не спишь, — тихо говорит Шейн. Это не вопрос. Илья сглатывает, пытаясь заставить себя ответить спокойно, но голос всё равно выходит чуть хриплым, будто он давно не говорил: — Не могу. Шейн наклоняет голову, и это движение кажется почти нормальным, но на долю секунды — слишком плавным, слишком точным, как будто он не двигается, а смещается в пространстве. — Опять? — спрашивает он. Илья замирает. Слово простое, но внутри что-то болезненно откликается. «Опять» — как подтверждение, как признание того, что это уже происходило. Что это повторяется. Что выхода нет. — Я видел её, — наконец выдыхает он, и дыхание сбивается уже на этом. — Маму. Она… она пыталась что-то сказать. Я почти понял… но не успел. Шейн смотрит на него не отрываясь. Его лицо остаётся спокойным, но в этой спокойности появляется напряжение — тонкое, почти незаметное, но от этого ещё более тревожное. — Это не она, — мягко говорит он. — Ты же понимаешь. Илья хочет кивнуть. Правда хочет. Это логично, это правильно, это то, за что можно зацепиться. Но внутри что-то сопротивляется — не мысль даже, а ощущение, что если он согласится, то упустит что-то важное. Что-то, что пытались ему сказать. — Она была… — он запинается, сжимая пальцы в простыню. — Она была не как раньше. Как будто… знала. Слово повисает в воздухе. Шейн чуть сужает глаза, и на секунду его лицо становится чужим — не полностью, не очевидно, но достаточно, чтобы Илья это заметил. Как будто маска чуть съехала. — Это глюк, — говорит он чуть тише, чем раньше. — Всё, что ты видишь там — не настоящее. Ты же сам это уже проходил. Проходил. Снова это ощущение замкнутого круга. Илья опускает взгляд на свои руки, и на мгновение ему кажется, что пальцы длиннее, чем должны быть. Он резко сжимает их в кулак — кости, кожа, всё на месте. Но ощущение не уходит полностью, остаётся где-то под кожей, как зуд. — Ты принимал таблетки? — вдруг спрашивает Шейн. Вопрос звучит слишком прямо. Без привычной мягкости, без обходных формулировок. Просто — как факт, который нужно проверить. Илья поднимает голову резко, почти дёргано. — Нет. И сразу же чувствует, как это слово отдаётся внутри странным эхом, будто он уже говорил его раньше. Не один раз. Шейн смотрит на него дольше, чем нужно. Улыбка исчезает полностью, и в его лице остаётся что-то… пустое. Не злое, не холодное — просто лишённое жизни, за которую Илья всегда держался. — Зря, — тихо говорит он. Это слово звучит как приговор. Комната в этот момент будто слегка проседает. Не буквально — но линии начинают плыть, углы теряют чёткость, как если бы пространство стало мягким. Илья резко выпрямляется, сердце начинает биться быстрее, как тогда, в кухне. — Нет, — говорит он, но уже не Шейну — скорее самому себе. Шейн двигается ближе. И это движение снова неправильное — не шаг, не наклон, а как будто он просто оказывается ближе, минуя промежуток. Его рука ложится на плечо Ильи, тёплая, знакомая… но давление слишком точное, слишком выверенное, будто он знает, куда нажать, чтобы удержать. — Просто возьми, — шепчет он. И в этот момент Илья чувствует это. Таблетки. Они снова в его руке. Он не видел, как взял их. Не помнит. Но пальцы уже сжимают маленький пластиковый пузырёк, и от этого по спине проходит холод. Крышка открыта. Белые таблетки лежат на ладони, как что-то безобидное, почти смешное в своей простоте. Но он знает. Он уже знает. — Нет… — выдыхает он, и голос ломается. И тогда появляется она. Не из двери, не из коридора — просто возникает в пространстве, как если бы всегда была здесь, просто он не смотрел. Мама. Но уже не такая, как в первых снах. Её силуэт дрожит, края размыты, лицо будто не может удержать форму. Она что-то говорит. Губы двигаются быстро, отчаянно, и в этом есть паника — настоящая, живая. Она тянется к нему, делает шаг, и Илья почти слышит слова — почти понимает… Но между ними оказывается Шейн. Он просто смещается, перекрывая её полностью. — Не смотри на неё, — говорит он тихо. Голос становится другим. Всё ещё его — но глубже, тяжелее, с каким-то металлическим оттенком, который режет слух. — Она не настоящая. Мама за его спиной продолжает говорить. Её голос теперь прорывается сквозь треск, через искажения, как радиопомехи. Илья пытается обойти Шейна, увидеть её снова, но тот удерживает его — крепче, чем раньше. Слишком крепко. — Просто выпей, — шепчет он, наклоняясь ближе. Илья видит его лицо совсем рядом — и на секунду оно ломается. Черты смещаются, глаза становятся чуть глубже, чем должны быть, улыбка — шире. Неправильной. — Это поможет. — Нет! — срывается Илья, резко отдёргиваясь. Мир вокруг начинает рушиться. Стены изгибаются, как будто их тянут внутрь, свет мигает, превращаясь в резкие вспышки, тени расползаются по полу, как жидкость. Сердце бьётся так, что больно, дыхание рвётся, не успевает за телом. Мама кричит — теперь уже ясно, но слова всё равно не складываются. Шейн держит его. Таблетки крошатся в его руке. — Илья! Крик разрывает всё. И в следующую секунду он просыпается. Резко. Слишком резко. Воздух врывается в лёгкие, тело дёргается, как после падения. Пот холодный, липкий, пальцы всё ещё сжаты — но в них только простыня. Шейн рядом. Настоящий. Тёплый. Держит его за плечи, прижимает к себе, гладит по спине тем самым знакомым движением, которое раньше всегда помогало. — Всё хорошо, — говорит он тихо. — Ты со мной. Слышишь? Илья закрывает глаза, утыкается ему в плечо, пытается зацепиться за это ощущение — за голос, за тепло, за реальность. Но где-то глубоко внутри уже остаётся другое чувство. Не страх даже. А знание, что в следующий раз он может не понять, где проснулся. И что, возможно, уже не понимает.

***

Илья просыпается в темноте не резко, а как будто выныривает из глубины, где он уже задыхался слишком долго. Сначала возвращается звук — тихое, ровное дыхание рядом, почти успокаивающее, почти достаточное, чтобы убедить себя, что всё в порядке. Потом — ощущение тела: тяжёлое, липкое от пота, слишком напряжённое, как будто он даже во сне не мог расслабиться. И только после этого приходит мысль, которая не формулируется словами, а просто есть внутри — неправильность. Комната кажется знакомой. Кровать, тёмные очертания мебели, слабый свет, который пробивается откуда-то сбоку — всё на месте. И всё же воздух другой. Он плотный, вязкий, будто им приходится не дышать, а проталкивать его в лёгкие. В нём есть что-то лишнее — не запах, не звук, а ощущение, что здесь уже что-то происходило. Точно так же. С тем же светом. С тем же положением тела. С тем же дыханием рядом. Илья не хочет поворачиваться. Потому что знает. Это знание приходит раньше действия, раньше решения, и от этого становится хуже — как воспоминание, которое не принадлежит настоящему моменту, но уже в нём. Он всё-таки поворачивает голову. И видит её. Мама стоит чуть дальше, у самой границы света, спиной к нему. Сгорбленная, тонкая — слишком неподвижная, как будто её силуэт вырезан из реальности и поставлен туда. Илья не видит её лица, но в этом нет необходимости. Он узнаёт её сразу, без сомнений, без попытки понять. И вместе с этим узнаёт всё остальное. Холод сжимает грудь. Не паника — ещё нет. Сначала это именно знание. То самое, от которого невозможно отмахнуться: сейчас всё повторится. — Илья… — голос доносится до него с задержкой, как будто проходит сквозь воду или через слишком длинный коридор. Он делает попытку сесть, но тело откликается с запозданием. Мышцы словно чужие, движения вязкие, неестественные. Он опирается на руки, чувствует, как ладони скользят по простыне, и только тогда понимает, что дышит слишком часто. — Мам… — пытается сказать он, но голос выходит слабым, почти не принадлежащим ему. Она начинает поворачиваться. Очень медленно. Слишком медленно. И в этом движении уже есть искажение — не очевидное, не резкое, а такое, которое мозг сначала пытается исправить сам, дорисовать, чтобы не признавать. Плечи поворачиваются чуть раньше, чем должна двигаться голова. Линия шеи на секунду становится неестественно длинной, потом возвращается. Илья замирает, не в силах отвести взгляд. Мир вокруг начинает реагировать на это движение. Свет дрожит, как будто лампа вот-вот перегорит. Стены будто слегка изгибаются внутрь, и расстояние между ним и матерью становится странным — не больше, не меньше, а просто… неправильным. Она тянет к нему руки. И в этот момент Илья понимает, что она пытается сказать что-то важное. Не просто зовёт, не просто повторяет его имя — предупреждает. В её движении есть спешка, отчаяние, почти паника. Губы шевелятся быстрее, чем звук доходит до него, и слова ломаются, распадаются на обрывки. — …не… слушай… он… — доносится до него фрагмент, и сердце резко сжимается. — Кто? — выдыхает Илья, уже почти вскакивая, уже забывая про страх, потому что это важнее. И именно в этот момент пространство рядом с ним сдвигается. Шейн не подходит. Он просто оказывается там. Слишком близко. Его рука уже лежит на плече Ильи — тёплая, знакомая, но давление сильнее, чем должно быть, почти удерживающее. Илья вздрагивает, резко поворачивает голову, и первое, что он видит — глаза. Они те же. И не те. Чёткие, слишком сфокусированные, как будто смотрят не на него, а сквозь него, вглубь. — Не смотри туда, — тихо говорит Шейн. Голос мягкий. Почти такой же, как всегда. Почти. Но в нём появляется второй слой — едва уловимый, металлический, как эхо, которое не должно быть слышно. Илья пытается вырваться из его хватки, но пальцы сжимаются сильнее. — Она… — он задыхается, пытается обернуться обратно, но Шейн уже чуть смещается, закрывая обзор. — Она что-то говорит— — Это не она, — перебивает Шейн, и в этот раз в голосе появляется жёсткость. — Это глюк. Слово режет. Мама за его спиной начинает двигаться быстрее. Теперь уже не медленно, не растянуто — наоборот, слишком резко, как будто её движения не успевают за реальностью. Её голос прорывается сквозь треск, сквозь искажения, и в нём теперь отчётливо слышится страх. Она почти добирается до него. Илья чувствует это. Почти. Но Шейн держит его. — Ты принимал таблетки? — спрашивает он вдруг. Илья замирает. Вопрос звучит не вовремя. Не здесь. Не сейчас. Он не имеет смысла в этой точке — и именно поэтому вызывает больше страха, чем всё остальное. — Что? — он моргает, дыхание сбивается ещё сильнее. — Ты. Принимал. Их? — повторяет Шейн, уже медленнее, отчётливее. И в этот момент Илья чувствует это снова. В руке. Он не смотрит сразу — просто знает. Пальцы уже сжаты, и под ними — знакомая форма пластикового пузырька. Это ощущение точное, настолько реальное, что не оставляет сомнений: они там. Он опускает взгляд. Белые таблетки лежат на ладони. Чистые. Спокойные. Ничем не отличающиеся от обычных. Но в голове вспыхивает память — не как картинка, а как удар. Кухня. Мама. Те же таблетки. Та же невозможность что-то изменить. — Нет… — шепчет он, и голос дрожит уже неконтролируемо. Мама почти касается его. Её пальцы тянутся к нему, и на секунду Илья видит её лицо — искажённое, распадающееся, но в глазах остаётся что-то ясное, отчаянное. — …не… верь… — доносится до него. И в этот же момент Шейн резко тянет его на себя. — Смотри на меня, — говорит он. Голос теперь не мягкий. Он плотный, давящий, как приказ, который нельзя не услышать. Илья поднимает взгляд — и жалеет об этом. Лицо Шейна на секунду ломается. Черты смещаются, будто не успевают за движением. Улыбка появляется — широкая, слишком правильная, как будто её нарисовали. — Просто выпей, — говорит он тихо. — И всё закончится. — Нет! — срывается Илья, резко отдёргивая руку. Таблетки рассыпаются. Мир реагирует мгновенно. Стены сжимаются, как будто пространство складывается внутрь себя. Свет вспыхивает, гаснет, снова вспыхивает, превращаясь в резкие, болезненные импульсы. Пол под ногами исчезает как ощущение — остаётся только падение, хотя он всё ещё на месте. Мама кричит. Шейн держит его. Сердце бьётся так, что больно. — Илья! Крик разрывает всё. И он просыпается. Резко. С воздухом, который врывается в лёгкие так, что он почти задыхается. С телом, которое дёргается, как после удара. С руками, сжатыми в пустоте. Шейн рядом. Настоящий. Склоняется к нему, держит за плечи, прижимает к себе, и его голос снова тот — знакомый, тёплый, человеческий. — Всё хорошо, — говорит он тихо, проводя рукой по его спине. — Ты со мной. Слышишь? Всё прошло. Илья закрывает глаза, утыкается ему в плечо, цепляется за это — за тепло, за дыхание, за реальность, которая сейчас кажется единственной возможной опорой. Но где-то глубоко внутри остаётся другое. Тонкое. Почти незаметное. Ощущение, что он уже слышал эти слова. И что в следующий раз они могут прозвучать точно так же.