Нельзя заставлять их сражаться

«Какое голубое, совсем голубое, как голубой галстук,» — думал молодой человек, глядя в высокое, мрачное небо, — «совсем такое же. Ужас, они пересекают его чёрным дымом, как те же полоски на галстуке, пролетают над куполом — вороны тёмного лорда…» Он стоял на часовой башне в проёме каменных колонн, подняв спокойное, испепелевшее от напряжения лицо. Темнеющее небо, разрезанное наискось чёрными пожирателями смерти, и вправду напоминало галстук факультета, некогда им носимый. Уже как три года Феликс перестал завязывать его по утрам, снял школьный значок и по мере своих возможностей спасал учеников Хогвартса от мрака последних лет. Замок был вовсе не тем, что в его школьные годы. Сейчас и вовсе посерел, напрягся, тёмная громада, в преддверии грома. Защитный купол посверкивал над ощетинившимися крышами, а там, за его дышащей гранью чернели полчища того, чьё имя хочется выплюнуть ненавистью на раскалённый подлостью пол, чтобы корчилось оно и, как горящий бекон, истлевало, выворачивало кишки наружи. Феликс сжимал палочку в руках, сжимал как и все, кто, замирая, как ковыль перед бурей, ждал с мужеством в глазах смертный бой. Проходя к часовой башне, волшебник невольно протащился по коридорам, когда-то родным, но истерзанным муками последних лет, обтрёпаны грязными руками, захватившими жизни многих и его жизнь. На серых стенах, в истощавших рамах, замерших и умерших кабинетах вставали тёплыми вдохами воспоминания. Воспоминания до того тёплые, что до омерзения стискивали сердце. Против воли вспоминал Феликс, проходя в главные ворота, как приезжала за ним чудесная, любимая бабушка, обнимала в ответ на его детский лепет, вспоминал Рождество и снег, когда-то так радостно заваливавший крыши. Взгляд зацепился за укромную нишу, вбившись в которую, он на пятом курсе рыдал, прибежав из совятни с письмом о смерти бабушки. Вспомнил, как тогда, окончательно осиротев, потеряв пол сердца, был взят под опеку профессора Флитвиком, тем самым, чья добрая фигурка маячила сейчас в главном зале. Глядя на опекуна, у Феликса потеплели руки. Проходя по лестницам, невольно всплыли воспоминания не столь отдалённые, на этих самых ступенях пару лет назад разразилось противостояние величественной профессора Макгонагалл и существа в розовом, которая вызывала лишь желание истоптать конскими копытами до кровавой смятки, так ненависть, поселившаяся в доброй душе развернула в страшную минуту объятия. Феликс шёл дальше, шёл один, пока люди обвивали его потоками, устремляясь с храбростью на лицах в разные стороны. «Благородные люди» — подумал он, — «какой сильный мальчик», — в глаза бросился Гарри, посеревший, но блещущий великим и отчаянным золотом изнутри, пускающий, кажется, призраков из истрадавших глаз. «А ведь он меня понимает, это славный мальчик, какой светлый, какой сильный…» — по инерции думал Феликс, поднимаясь мимо героя. По старой памяти именовал он его «мальчиком», хоть был лишь на три года старше, но когда ты ещё ребёнок, три года кажутся сильной разницей, чтобы не именовать всеобщего любимца «мальчиком». Не то чтобы они были близки, нет, скромный Феликс наблюдал за золотой троицей с мирным любопытством, счастливой улыбкой со своего когтевранского стола. Затем, выпустившись, как старший сражался бок о бок с Гарри наряду с многими храбрыми волшебниками. Но это не всплывало сейчас в памяти. Пробуждённые воспоминания разрезали спокойную мину Феликса. Всплывший в мозгу вид прежнего, счастливого главного зала отделил от толпы человека, одного, одного единственного человека, за которым наблюдал когда-то Феликс ещё с большим интересом, чем за самим Гарри Поттером. Смеющееся лицо, строгий, хитрый профиль, длинные чёрные волосы в пучке, форма Гриффиндора и до того родные глаза. Всё до мельчайших подробностей тут же встало перед глазами и сдавило душу. Юноша, вспомнившийся Феликсу, тогда ещё не был родным, только издалека мог Феликс наблюдать за этим гриффиндорцем, по имени Хёнджин. «Хёнджин» — имя зашатало Феликса на ступенях. Он отогнал мысли, сбил их ногами в кучу в углу, сжал палочку. Но снова взбежали воспоминания к глазам, опуская Феликса в «когда-то, кажется так давным-давно». ·  Хёнджин был на год младше Феликса, он первый заметил скромного когтевранца, только лишившегося семьи, первым залез в класс профессора Флитвика после занятий, первым подсел, а вернее прилёг за стол к одиноко перебирающему учебник Феликсу, первым заговорил. Тёплые мальчишеские годы тихой дружбы начались в тот день. Феликс был удивлён неожиданным вниманием этого общительного и яркого юноши, немного напуган, насторожён. Однако ответный интерес разгорелся сам собой, и Феликс не заметил, как сам начал поглядывать на Хёнджина в главном зале, обращать внимание в коридорах, но крайне явно заметил, как пересекается глазами с Хёнджином, глядящим на него в ответ. Только когда Феликс закончил школу и стал занимать место помощника профессоров, что-то вроде практиканта, Хёнджин полностью вступил в свои права, возмужал, набрался сил и уверенности. Феликс помнил всё, всё, что поначалу мучало его совесть, но разжигало огонь в сердце. Он топил и тушил мысли и чувства, но стоило Хёнджину сесть рядом, заговорить, коснуться невзначай, как Феликс рушился изнутри, стыдливо отворачивался от юноши, который всеми силами всё больше и больше старался заполучить внимание избранного из толпы, наипрекраснейшего, в его глазах, когтевранца. Хёнджин был смел, как лев, и уверен, как дракон. Он нещадно хватался за любую возможность сблизиться, заполучить того, кто отдельно ото всех сидел у окна, зарываясь в дебри наук и книг, ходил на ветру под стенами и тихо глядел на мир серыми глазами. Хёнджин без стеснения проталкивался между испугами Феликса, выдёргивал его душу из одиночества, уводил за собой. Но с такой нежностью и чуткостью, что трудно не назвать его волшебником. Сердце Феликса ёкало от того, с какой бережностью Хёнджин начинал сначала с ним разговоры, как аккуратно дотрагивался до его рукавов, как неспешно, боясь поранить рвением, завладевал чужим сердцем, и так уже отданным со всеми потрохами. Феликс давал заводить себя в самые отдалённые части замка, уводить в Хогсмид, на поля и в леса, куда угодно, куда повлекут уверенные руки Хёнджина. Сам Хёнджин никогда не гнулся и не повиновался ничьей воле, среди друзей над ним власти не имел никто, он был огненным львом, готовым отстаивать себя, защищать и твёрдо стоять на чести и долге, и добавить к этому нечего. Однако, непреклонный Хёнджин покорялся жесту, взгляду Феликса, сам себе в этом признавался и бережно служил нежному и спокойному спутнику, который никогда не предал бы его служения. К зиме последнего курса Хёнджина Феликс переживал недельный ужас после первого поцелуя. Хёнджин был нежным, клокоча изнутри, целуя юношу под падающими снежными хлопьями. Феликс было умер трижды, он не помнил, как дошёл до замка, но помнил, как «проболев» ближайшие много дней был вынужден впустить недовольного Хёнджина к себе в комнату. Когда тот пришёл, не выдержав, обеспокоенный и раздосадованный. В тот день Феликс неожиданно для всех сам прервал речь молодого человека поцелуем. Пока Хёнджин беспокойно и даже как-то грозно говорил, оправдывался и извинялся, Феликса вдруг так и заклонило вперёд, он обхватил лицо Хёнджина руками, коснулся его губ едва дыша, как только умел. Хёнджин сперва замерев на полуслове, не верил в происходящее, но после натянулся, как тетива, его поцелуй налился огнём и пылкостью, руки обхватили юношу, схватили за талию, руки, спину, шею… Феликс очнулся тогда уже сидя на собственном столе. И если бы Хёнджин сам виновато бы не отступил, юноша бы и вовсе и не очнулся. Сотни дорогих сердцу дней и мгновений пролетали перед глазами. Хёнджин и Феликс существовали вместе, вместе, дополняли друг друга, то беседуя часами, то молча разделяя труд и заботы. Они соединялись жизнями и сердцами в спокойном течении времени. Такая жизнь лишь укрепляла их любовь, как крепнут крылья молодого дракона. Ночные побеги, дневные шалости и приключения острили их страсть, разжигая и искрами бегая по их телам. Хёнджин бывало подлетал к его окну на метле, делая это то по сговору, то без предупреждения, сначала просто брал полетать, а позже начал и оставаться в комнате Феликса на ночь. Пару раз, гуляя ночью по замку, им на пути вырастала Выручай-комната, раскрывая свои соблазнительные объятия любовникам. Замок, леса, реки, небо, озеро звучали в хор их счастью, такому недолгому, как оказалось… ·  Сейчас Феликс стоял как каменное изваяние на часовой башне, крепко держа в руках палочку, незаметно напружинившийся, с натянутыми напряжением венами. Воспоминания опутывали его незримыми сетями, оттягивали разум, раздирали булькающее и тихо похаркивающее кровью сердце. Имя, которое действительно нельзя было назвать, сейчас витало где-то там, по ту сторону защитного барьера, в той чёрной массе. Феликс оттого и смотрел на небо, чтобы не видеть их, чтобы хоть как-то избежать возможности нечаянно бросить взгляд туда, откуда незряче глянут на него смертельные, когда-то любимые глаза. Хёнджин, уходя, не объяснял, не смотрел, прожигая в небе зелёными струями символ пожирателей смерти. Уже как два года Феликс только слышал его имя, выплёвываемое ненавидящими голосами. Двое предателей самых жутких и страшных существовало для мира: Северус Снейп и Хван Хёнджин. И Феликс комом проглатывал этот ужас, не покидавший его уже второй год. Казалось, сердце гнило и обливалось черным гноем, раздувалось пузырями от омерзения и отчаяния, от того, что хуже смерти. Заслон дрогнул. Первые искры посыпались на его глянцевый купол. Сотнями стрел обрушивался град заклятий пожирателей смерти. Защитники Хогвартса замерли, глядя вверх, некоторые в последний раз глядели на любимых, держались за руки, иные мрачно поднимали палочки. И вдруг, со страшной силой грянуло что-то, сотрясло замок. Мощнейшее заклятие лучом протянулось к куполу, растрескало, разъело его края. Купол пал. Мгновение тишины. Феликс последний раз глянул на скупое небо и опустил глаза. Грянуло. Грянуло шумом сердец и всколыхнувшихся жизней, так грянуло, что заложило уши. Раздавались хлопки и крики, удары и шипение, всё смешалось в сверкающий смертью хаос. В воздухе засверкали огни, с неба обрушились чёрные полчища, внизу чёрное месиво наводняло подступы к замку. Разлетелся, извергая снопы пламени, мост и полетел в разные стороны, разносимый взрывом. Феликс оглянулся на главный вход. Каменные стражи, стоя рядами, ждали надвигавшихся врагов. Тут по башне ударило пламя. Несколько пожирателей обдали её живыми всполохами. Феликс стоял в защитном заклинании, мокрой плёнкой натянувшейся на волшебника. В обрывок неба между языками пламени он увидел черный силуэт и послал в него проклятие зелым выбросом. Один из потоков пламени стих, но два оставшихся, разъярённые смертью собрата, столкнулись вокруг Феликса. Огни лизали и гнули полы его мантии, пока волшебник спускался по горящей лестнице под пол башни к часовому механизму. Языки живого огня сбросились с окон вниз и на обгорелый пол чёрными бурями обрушились пожиратели. Феликс глянул на оказавшегося рядом Тони, чьей фамилии он не помнил. Храбрый юноша кивнул Феликсу, и они одновременно вскинули палочки. Пол под ногами пожирателей разорвало, башню сотрясло грохотом. «Вот это часы», — пронеслось в голове Феликса. Старинный механизм не пострадал вовсе от мощного заклятия, провалившего этаж башни, уничтожившего всех на нём стоявших. Взрыв, кажется, разозлил остальных летучих пожирателей. Они посыпались к башне, как тучи шершней, а снизу по лестницам подлетали новые маги и ведьмы с палочками наготове. Феликс сцепился с каким-то некрасивым человеком. Его заплывшие глазки сверкали жирной гадостью. Волшебники схватились не на шутку. Пожиратель по-подлому отбивал заклятия, а не отражал их, с пола посылал рикошетившие удары бичей. Феликс отогнал противника к проёму окна, желая подставить под чей-нибудь чужой удар, получилось. Авада Кедавра другого пожирателя прилетела в спину противника. Феликс ринулся к проёму окна за падающим телом, захватывая водяными струнами, выпроставшимися из палочки, заодно и пославшего Авада Кедавра. Струи настигли чёрное облако, оно дёрнулось, вырваться не удалось, и оно обрушилось яростью на Феликса, обвалило несколько камней с площадки башни. Это оказалась женщина. Растрёпанная, с безумными глазами, она, вздыхая и подрагивая, фурией набросилась на юношу. Новая схватка напоминала ближний бой. Всё смешалось. Пожирательница хохотала, больно задеваемая водяными струями, метала дикие взгляды и сыпала зелёные проклятия. Феликс вознамерился сбросить фурию куда подальше, но она вдруг, уклоняясь от летевшей откуда-то Авада Кедавра, пронеслась к окнам, слетела вниз, увлекая за собой Феликса. Ветер засвистел в ушах вместе с хохотом сумасшедшей. Ведьма обратилась облаком и, разбивая спиной юноши окно, влетела вместе с ним на лестничную площадку. Феликс смягчил себе падение, а её, отпустив из водных сетей, руками выкинул над перилами в пустоту лестниц. Женщина завизжала, но вовремя опомнилась, перелетела к противоположной стене. Они оказались в башне, уходившей ступенями и пролетами вверх и вниз. Секунда, и поединок возобновился. Камни вылетали из стен, ступени волнами вздымались и схлопывались. Мощь противников рассекала воздух. Как вдруг продрались стены этажом выше, чёрные тучи застлали дыры, и в них чёрными потоками ринулись люди. Лестница под Феликсом прогнулась и обрушилась градами камней вниз. Вылетев из расщелины, три дементора бросились летящими блинчиками к падающему. Воздух вскипел вокруг Феликса, он отразил нападение стражей Азкабана, увернулся от одного пожирателя, но потерял низ и верх башни, завертелся в воздухе. Краем глаза он заметил чёрный мрак, стремительно на него налетающий. Сильные руки схватили его и увлекли за собой. Феликс зажмурился, ожидая страшного удара о камни, но ошибся. Его прижали к себе, и он налетел всем телом на кого-то, кто собой принял удар об пол. Они покатились по ступеням вниз. Чёрный дым на мгновение окружил их обоих, а после удара развеялся, высвобождая своего обладателя, прижавшего руками Феликса к груди, обхватившего того за голову, своей спиной заслоняющего юношу от ударов. Они покатились по ступеням, пожиратель сдавленно вскрикнул, выпустил Феликса из объятий и сверзился ниже. Феликс тут же вскочил, обнажая палочку. Ступенях в десяти снизу поднимался с пола мужчина в чёрном кожаном пальто. Сердце юноши сжалось до песчинки и тут же взорвалось кровью, как только он глянул на пожирателя. Хёнджин глядел на него глазами, полными непонятного чёрного огня. От этих всполохов время на секунду замерло, горящие обломки застыли в воздухе, юноша лишился на мгновение сердца, оно завалилось куда-то, сдавливая грудь пустотой, а в следующую секунду разорвало легкие и рёбра, подлетев обратно, страшно изрыгнуло кровь бурлящими потоками. — Унда морс! — иступлённо вскричал Феликс, обретая вновь голос. Из-под ног его взметнулась и рухнула на противника с сокрушительной силой волна, кроша ступени, сметая перила, взмывала к стенам всё с новой, яростью. Хёнджин вскинул палочку, напряг все силы, чтобы сдержать волну, способную перемалывать кости. Феликс выбросил палочку вверх, со свистом испаряя яростную воду, в завесе стремительно взмывшего пара в мгновение вспыхнули огни заклинаний. Ветер от сотрясаемого пространства разогнал пар в стороны, он бил по геометричным полам плаща Хёнджина, надувал крыльями мантию Феликса. Это была дуэль. Дуэль беспощадная, она рвала пространство, метала отблески яростных заклятий. — Не лезть! — крикнул скапливающимся под потолком пожирателям Хёнджин, выбрасывая ударную волну. Прокатившись ослепительным светом, она выкинула пожирателей из башни, отшвырнула Феликса на ступеньки. В секунду перед падением Хёнджин, прокатившись сквозь воздух, схватил юношу, трансгрессировал, выкинул того на земь. Пожиратель тут же отлетел на порядочное расстояние от Феликса, вновь взметнувшего сноп режущих плоть капель. Они оказались у озера. Большого. Чёрного. На его берегах шипели пауки, посекундно раздавались хлопки и треск заклинаний, сражались сотни людей, сражались также яростно и беспощадно. Только одно отличало дуэлянтов от остальных. Хёнджин ни разу не применил ничего, что юноша не смог бы отразить, а у истекающего горестью Феликса на испепелевие щеки мокрыми бороздами лились слёзы. Воды начали вскипать под натяжением воздуха от белых струй расплавленных заклятий. Треск и шипение от отражённых ударов наводнил окрестность. Феликс был на грани. В груди разверзалась какая-то нечесть и сжимала, давила рёбра. Каждое новое заклинание теперь вырывало тихий вскрик отчаяния. Разъярённые глаза Хёнджина, где-то там, за белыми всполохами, казались презрительными и яростными, хоть юноша их и не видел. Хёнджин наступал, наступал, отодвигая юношу к озеру. Вены на его висках вздулись от напряжения. В глазах играл страх, странный и не свойственный, страх за то, что потеряет надежду. Он знал, что Феликс мог бы его убить, знал о той силе, что таилась внутри его возлюбленного. Знал, однако, и то, что после его смерти Феликс умрёт сам, не выдержит и будет убит, убит самым маленьким пожирателем, убит от бессилия. Хёнджин видел слёзы Феликса, видел его гнев и отводил, отводил юношу как можно дальше от боя. Что угодно, но не переставать сражаться. Если дуэль закончится, то умрёт точно Хёнджин, поэтому надо было продержаться до конца битвы за Хогвартс, чтобы обессилевшему от ярости и ужаса юноше ничего не грозило. Умирать надо было позже, что угодно, чтобы отсрочить этот миг. Феликс отходил, и в последних шагах от воды из последних сил духа рванул, дёрнул палочкой, выкидывая Хёнджина далеко в озеро, выкидывая на с рёвом бегущий по чёрной воде лёд. Хёнджин шарахнулся на белую поверхность, встал, вытирая холодный пот. Феликс утратил силы, просто стоял у кромки, отделённый от возлюбленного сорока шагами по тонкому льду. — Сражайся! — вдруг иступлённо закричал Хёнджин, — сражайся, Феликс! Задохнувшись от собственного имени из его уст, юноша еле заметно задрожал, на прерывистом вздохе поднял палочку. Две молнии взметнулись над льдом, сцепились, заискрили, рассыпая плавленную магию. Феликс пошёл по льду. Каждый шаг отстукивал счастливые мгновения жизни, но отстукивал как-то отдалённо и тихо. Юноша шёл, напрягая оставшиеся силы, шёл к тому, кого любил больше всего на свете и кого должен был убить. Ничего не смешивалось внутри, просто и чисто под скрежет разрывающегося сердца стучала фраза «пожалуйста, хватит». Последние, катившиеся слёзы юноши, его опустевшие, наполненные последней любовью отчаяния, глаза были скрыты от Хёнджина. Он высвобождал молниеносную, разящую магию, веря в силы возлюбленного. Он не знал, как близко тот стоит, не видел от яростных всполохов, не слышал шагов от шипения сцепки палочек. По лицу Феликса метались посеребрённые отблесками магии волосы, он замер в раздувающихся и мечущихся складках мантии, стоя на самом деле, лишь в пяти шагах от возлюбленного. Феликс медленно начал опускать палочку. ·  Вдруг серый призрак возник за спиной. Ещё давно он выплыл из стен замка и опустевшими глазами глядел на поединок. Призрак вырвался из Нурменгарда, проскитался год по степям как неприкаянный, и лишь под это Рождество вступил в стены Хогвартса. Серый призрак прятался по башням и безлюдным мостам, скитался по ночным кабинетам. Его белые волосы были теперь совсем прозрачны, как у юноши, на которого глядел призрак. «Бедный мальчик» — прошептали бескровные губы, — «совсем как я». Призрак, вырванный из своих страданий грохотом боя, наблюдал за дуэлянтами с такой печалью, что слёзы бы навернулись, если б были. Вдруг глаза призрака распахнулись, из безжизненного горла вырвался вскрик — юноша, с размётанными белеющими в сверкании молний волосами, опускал палочку, уступая волю чарам противника. Призрак просвистел над ледяной гладью, приблизился к юноше, который уже вовсе закрыл глаза. Из его палочки выбился последний вздох молнии. Хёнджина отбросило назад, с такой силой вдруг высвободились его чары. Палочка разметала волну энергии, прокатившуюся до самого берега. Хёнджин утратил слух, зрение начало уходить в пучину, он потерял координацию, не осознавая рассудком, что произошло. Он упал на лёд, пытаясь вдохнуть. На белой глади озера не было никого. Никого. Хёнджин упёрся руками в лёд, задыхаясь, скребя пальцами холодную поверхность. Его плечи вдруг затряслись, и он закричал, закричал сдавленно, давясь воздухом. Он схватил палочку, и лёд ощетинился, пошёл раздваиваться и ломаться, вздуваясь трещинами, пузыря между вмиг раздробленными осколками чёрную воду. — Хватит, — послышался тихий голос, — серый призрак возник перед ним, как будто выплыл из-под воды. Льдины под его ногами тут же вставали на место и расходились, как только он отходил, — не нужно, — укорил призрак, поднявшего голову Хёнджина, — ты не убил его, он в самом надёжном месте замка. Иди к нему. Хёнджин уронил голову, отхаркивая дошедшее до горла оцепенение. Поднимись оно чуть выше, и всё. Смерть разума, конец души, но серый призрак вовремя отдёрнул полуисчезнувшего мужчину. — А? — еле выдавил Хёнджин, сидя на льду. — Ну-ну, не будь слабаком. Сделай всё как должно, — тихо сказал призрак и совсем еле слышно, будто самому себе, добавил: — действительно, нельзя заставлять возлюбленных сражаться друг против друга, — Хёнджин вскинул голову, но беспокойство тут же взяло своё: — Что с ним? — отрезвевший Хёнджин вглядывался в призрака. — Увидишь, иди. Хёнджин пристально посмотрел на призрака. Тот был когда-то высоким мужчиной. Волосы его были когда-то белыми, весь он был прозрачен, почти сливался со льдом, но особенно выделялись на спокойном, изломанном морщинами лице разные глаза: один белый и прозрачный, второй был печален и чёрен. Хёнджин не узнал его, не видел никогда прежде, но чувствовал угасшую силу в призраке, что перенёс его возлюбленного, спас от его собственных рук. Это всё, что понял Хёнджин. Он склонил голову перед призраком. Тот кивнул. И Хёнджин со свистом трансгрессировал. ·  «Самое надёжное место в Хогвартсе» — в данный момент было понятием очень растяжимым. Однако если такое и было, то в кабинете директора. Туда не попасть трансгрессией, не пробиться просто так, не снести стены даже сотней ударов. К золотому фениксу чёрным вихрем нёсся Хёнджин. Коридоры и залы не занимали внимание мужчины. Секунда, две, и единственная надежда, что развернёт феникс свои золотые крылья. Тот не впустил старуху Амбридж, не впустил никого, так можно ли надеяться? «Лимонный щербет» — сдерживая беспокойство, сказал Хёнджин. Задвигался золотой великан, покорно расправил шею, выпустив из-под когтистых лап лестницу. Никогда не взлетал Хёнджин ещё по ступеням. Его плащ бился о винтовые стены, так он спешил. Он чуть было не сорвал дверь с петель, влетел в кабинет. Всё было тихо, всё было как прежде, совсем так, как он помнил, но ностальгия не заняла и мгновения — в полумраке за директорским столом, уронив светловолосую голову на руки, неподвижно лежал Феликс. Хёнджин похолодел, пошатнулся, подлетел к возлюбленному, трясущимися руками коснулся его плеч, рук. Юноша не шевельнулся. Хёнджин рывком откинул Феликса на спинку кресла, его голова безжизненно повисла. Хёнджин припал к его груди, вслушиваясь в сердцебиение. Холодный пол градом схлынул. Жив. Сердце билось тихо и размеренно. Хёнджин, шумно втягивая воздух, поднял руками лицо возлюбленного, на мгновение прижал к себе, отстранился, вглядываясь в спокойные черты спящего. Хёнджин опустился перед ним на колени, вынул палочку. — Фините инкантатем, — произнёс мужчина. Огонёк на палочке вспыхнул как маленький уголёк, и веки юноши дрогнули. Сонные чары, самые простые и мягкие, слетели с него со взмахом палочки. Феликс открыл глаза, поднял голову, рассеянно перевёл взгляд на сидящего перед ним. Его лицо исказилось ужасом, он тихонько вскрикнул, отпрянул, попытался вскочить, но Хёнджин рывком развернул кресло от стола к себе лицом, так что юноша снова упал в него. — Феликс, Феликс, пожалуйста! — начал уговаривать Хёнджин, перехватывая руки юноши. Тот не слушал, попытался оттолкнуть мужчину, в гневе отвернулся, чувствуя железную хватку на запястьях. — Послушай, пожалуйста, — привстал с колен Хёнджин, прижимая юношу к креслу. Феликс вжался в спинку, вздрагивая от ярости и отчаяния. Тот, чьё имя нельзя было называть, стоял перед ним, говорил с ним, смел касаться его, обжигая руки руками, изничтожая взглядом. — Уйди, уйди от меня! — в истерике выкрикнул Феликс, вырвавшись на мгновение, и с размаху влепил Хёнджину звонкую пощёчину. Того отшвырнуло, но рук с кресла он так и не убрал, зависнув на секунду с откинутой головой, он медленно повернулся на вжимающегося в спинку кресла Феликса. Тот, дрожа всем телом, с ужасом в глазах смотрел на мужчину, кожей чувствуя опаляющее присутствие смертного врага и даже хуже, в разы хуже… Хёнджин хищнически воззрился на юношу, его желваки задвигались. «Чёрт» — обронил он и рывком поставил Феликса на ноги, развернул к себе спиной, обхватил за плечи, прижал так близко, как только мог, подставил к горлу палочку. — Стой, Феликс, стой и слушай меня, понял? — зарычал Хёнджин. Юноша, налетев спиной на сильную грудь и чувствуя смертоносную палочку у горла, смог только сбивчиво кивнуть. Он боялся двинуться, так и стоял весь оцепеневший. Дыхание давалось с трудом. Вдохи выходили короткие, а каждый выдох обрывался на каждом ударе бешено колотящегося сердца. Феликс был вынужден поднять голову, откинуться на чужое плечо, только чтобы не чувствовать жуткое оружие у шеи. — Дыши, — рявкнул Хёнджин, на что Феликс, не выдержав паники, всхлипнул, — тш, — кое-как смягчил тон мужчина, — а теперь делай как я говорю. Медленно развернись ко мне. Феликс почувствовал, что хватка ослабла, отклеился от Хёнджина, дрожа, развернулся к тому лицом, находясь к мужчине почти вплотную, он ощущал палочку у уха, чувствовал, как сильные руки всё ещё крепко держат за мантию. — У меня во внутреннем кармане лежит бутылёк. Достань его, живо, — приказал Хёнджин. Феликс дрожащими руками, не поднимая головы, зашарил по груди мужчины, ища под полами плотного плаща карман. Нащупал слева, боясь ненароком касаться, запустил руку под плащ, вытянул бутылёк. Маленький и серебряный, на крохотной цепочке, он поблёскивал в тускнеющем свете дня. Хёнджин снова рывком развернул юношу к себе спиной, заставил подойти к одной из стен. Палочка на секунду отстранилась от горла Феликса, и еле заметная створка ширмы отодвинулась. Перед Феликсом засветился и засиял уже как несколько лет никем не тронутый «Омут Памяти». Серебряный диск с мирно покачивающейся водой заблестел перед ним. Феликс опустил глаза, находясь в каком-то трепетном непонимании. Страх того, кто стоял сзади, ненависть к ужасному, несправедливому сердцу играли с ним злую шутку. — Вылей, — приказал Хёнджин, чей тон странным образом немного сменился, будто приказывал он уже не пленнику, а как строгий господин обращался к наложнику. Феликс открутил крышку бутылька, замирая всем своим существом, наклонил его. Из горлышка тонкой струёй выплыло серебристое воспоминание, опустилось в воду омута, почернело на блестящей поверхности. — Ты должен это увидеть, — процедил Хёнджин. — Что? — испугался Феликс, не зная точно, что он спрашивает и имеет ли вообще на это право. — Смотри, — суровее бросил мужчина. Юноша повиновался. Он аккуратно наклонился к омуту, страшась того, что увидит, замер на мгновение в сантиметре от воды. Хёнджин надавил ему на шею, и Феликс окунулся лицом в холод. ·  Как на белой бумаге замаячили чёрные краски, расплываясь как кровь, попавшая в воду, они понеслись куда-то, опрокинулись, явственно вырисовывая два силуэта. Как из бочки донёсся голос: — Профессор, вы хотели меня видеть? — вырисовался Хёнджин. Ещё такой, которого знал Феликс — совсем юный, в первый год после выпуска, когда они ещё надеялись на счастье. — Да, Хёнджин, — ответил голос профессора Дамблдора. Воспоминания дёрнулись, и профессор вырисовался полностью, — Я хочу попросить тебя о том, что переломит тебя. О том, что я не могу доверить даже никому, даже Северусу. — Профессор, я не понимаю… Он же… — Нет, Хёнджин. Северус всё ещё действует. Он играет свою роль в рядах Волан-де-Морта. Но тот знает Снейпа. Он привык к нему. Он проверяет его, читает его разум. Мне нужен тот, кого там не ждут. Тот, чьё появление станет для Тома… неожиданностью. — Вы хотите, чтобы я… чтобы я пошёл к нему? — зазвучал посерьёзневший голос Хёнджина, вдруг скованный резко проступившей мужественностью. — Стань его соратником. Голосом, который он посчитает своим. Источником силы, которую он жаждет заполучить… — воспоминания распались на дым и собрались в новую картину: Хёнджин сидел на ступеньках кабинета профессора, сватившись рукой за лоб, слушал его спокойный голос, — передай ему то, что я хочу, чтобы он получил. Не ложь, Хёнджин, а особую правду. Он нуждается в тебе, сам того не зная. И ты придёшь к нему не с пустыми руками. Ты придёшь с «уязвимостью» Дамблдора, которую сможешь добыть только ты. — Вы хотите, чтобы я предал вас. Действительно, — осипшим голосом сказал Хёнджин. — Я хочу, чтобы ты спас нас, — ответил профессор, — ценой собственной репутации, чистоты имени и, возможно, рассудка. Северус не должен знать. Северус играет роль кающегося грешника, принимающего на себя удар. Твоя же роль… сложнее. Ты станешь возле Тома. Ты будешь делать то, что он скажет, — голос профессора заторопился, — будешь вынужден причинять боль. И никто — слышишь, никто — не сможет пожать тебе руку и сказать: «Я знаю, кто ты на самом деле». — Вы умрёте, профессор… — раздался удаляющийся голос Хёнджина. Чёрные завихрения вновь закружили, опускаясь всполохами воспоминаний, полуслепых, неразборчивых. То проясняющиеся, но растягивающиеся до нижнего регистра голоса называли вереницу сменяющихся картинок: — Дамблдор умирает… — раздался шёпот Хёнджина, когда чернота вырисовала змееподобное лицо Волан-де-Морта. — Кубок, кубок Пуффендуя! — вскричал истерический женский голос. — Где, где они? — заверещала Амбридж, вырисовываясь в полный рост. — Чёрный лорд требует медальон, найдите его, — шипел ей на ухо Хёнджин. — Это, это моя идея, милорд! Я приведу вас в Хогвартс, — отчаянно зарыдал знакомый голос Малфоя. — Да, это мои «Сказки Барда Бидля», — тихо с усмешкой шелохнулся голос Дамблдора, и тут же зазвучал требовательно, отдаляясь и падая в никуда: — снитч, найди золотой снитч… — Завещание Альбуса Дамблдора, — хрипло произнёс кто-то. — Министерство пало! — задрожали воспоминания. — Скажите мне! Почему палочка не слушается Тёмного Лорда! — снова раздался требовательный голос Хёнджина, и всё завертелось в водовороте криков. — Это змея, Северус, ведь так, — вынырнул из общего смутного шума голос Хёнджина. — Мальчишка, — отозвался Северус, взбаламутив черноту воспоминаний. — Снитч! Золотой снитч! — раздался оглушительный голос, подрагивающий как толща воды. — Воскрешающий камень… — голоса провалились в омут, слились в затихающийся стон. Воспоминания растянулись будто напряжённые мышцы, затем разжались и клубами дыма бросились в рассыпную. ·  Феликс с шумом вырвался из омута, обессиленный рухнул, согнулся от приступа кашля, пригибаясь к полу. Рядом, в каком-нибудь полушаге, прислонившись к ширме, сидел Хёнджин. Он повесил голову и мерно перебирал пальцами палочку. Феликс пытался отдышаться, выплюнуть ледяной холод, но тот всё душил его, застилая глаза. Юноша попытался встать, пошатнулся, схватился руками за край директорского стола, припал к поверхности, давясь слезами. Вдруг он не выдержал, схватил со стола свою палочку, с криком взмахнул рукой, и его мантия разметалась чёрными крыльями. Кабинет задрожал, будто удлиняясь в высоту, стол и кресло отлетели в сторону, стёкла в шкафах завибрировали, зазвенели и брызнули осколками, бумаги взметнулись вверх и плавно осели на пол. Феликс схватился руками за голову, упал на колени, захлёбываясь вырвавшимся рыданием. Хёнджин, переждавший падение стёкол, не шелохнувшись, не подняв головы, тихо подошёл к Феликсу, опустился рядом, протянул к нему руки. Юноша, плача в голос, схватил мужчину за пальто, прижался, съёжился в его руках. Хёнджин сжал его мантию, прижал к себе рыдающего Феликса. Так и сидели они. Бумаги на полу начали медленно оживать, поднялись, стали, шелестя, расползаться по полкам, осколки зазвенели, задребезжали и стали аккуратно насаживаться на пустые рамы, с шипением приставать друг к другу как чудом восстанавливающаяся яичная скорлупа. Разбросанная мебель тихо опустилась на свои прежние места. Всё стало как прежде. Что-то затрещало над директорским столом, Феликс поднял мокрое лицо. Там как пером выписывались в воздухе золотые тонкие буквы: «Феликс, ты вправе злиться на меня, но должен понять, Альбус Дамблдор» Юноша поглядел на быстро, как уголёк, потухающую надпись. Снова уткнулся лицом в шею мужчины. Ночь выгнала остатки дневного света из комнаты, тихо посветила луной в окна. — Что сегодня произойдёт? — спросил он, обессиленно лёжа в руках Хёнджина. — Он умрёт. И всё закончится, — отозвался тот, нежно сжимая волосы Феликса. — Кто? — он обеспокоенно поднял голову. — Волан-де-Морт, успокойся, — и он снова положил голову Феликса себе на грудь. — А что там сейчас? — всхлипнув, спросил юноша. — Сейчас ничего. Волан-де-Морт остановился, сейчас будет ждать Гарри. — Ждать Гарри? — вскрикнул Феликс. — Да, — кивнул Хёнджин, сильнее сжимая возлюбленного, — всё будет хорошо, Волан-де-Морт уже почти мертвец. — А ты? — Феликс подтянулся ближе к лицу мужчины, пытаясь заглянуть в его глаза. — А что я? Феликс не ответил, только выдернувшись из объятий Хёнджина, схватил того за руку, вздёрнул его рукав, обнажая чёрную метку, расплывающуюся в темноте, отвернулся, будто обжёгши глаза. — Никто же не знает! — сдерживая злость, сказал Феликс, — Дамблдор оставил тебя пожирателем! Он оставил тебя таким навсегда! Они ведь… — он был не в силах сказать это. — Да, — кивнул Хёнджин, — зато ты будешь знать, кто я, будешь знать, что без меня ничего бы не вышло. Мне достаточно, что это знаешь ты. Ну что ты, что ты, — он обнял дрожащего Феликса, стал утешать, — да и не собираюсь я так легко останавливаться, я уйду утром, уйду, как только всё закончится, и никто не сможет меня найти. Феликс на это только судорожно дышал, вжимаясь в Хёнджина, ни за что и никогда больше не желая его отпускать. ·  Утро. Серое и пасмурное, держало в руках скорбь и свистело сухим, пронизывающим ветром. Хёнджин стоял в арке раскрытого окна, весь чёрный и напряжённый, смотрел вниз на приближающуюся процессию. Феликс тихо подошёл к нему, аккуратно выглянул и тут же отшатнулся. Не мог смотреть вниз, не хотел не верить не верить в слова Хёнджина о том, что всё будет хорошо. Только и мог что глядеть снизу вверх на хмурый силуэт мужчины на фоне такого же хмурого неба. Что-то зароптало внизу, задвигалось. Слова почти не долетали до них, но шумно раздался смех пожирателей смерти. Время тянулось для Феликса медленно, он сел у колонны и обхватил себя руками. Вдруг звонкий голос раздался снизу. «Невилл» — узнал юноша. Невилл говорил что-то, его речь набирала силу, и вот последние слова донеслись до Феликса уверенным, полным огня голосом: «Сердце Гарри билось за нас! За всех нас! Ничего ещё не кончено!» И люди вдруг взорвались возгласами. Феликс вскочил, подбежал к окну, хватаясь за подобравшегося Хёнджина. Он видел, как там внизу Гарри, именно Гарри, вскакивает с земли, как бежит к замку, как Волан-де-Морт отчаянно мажет заклятьями. «Что вы делаете! Нет!» — донёсся истерический крик психованной ведьмы. Чёрное полчище стушевалось, разрозненно клоками всколыхнулось, то тут, то там стали взлетать к небу чёрные столбы. Пожиратели бежали, бежали в ужасе, точно зная, что не спасутся иначе. Всё началось сызнова. Остатки пожирателей хлынули в замок. Хёнджин обернулся на юношу, тот понял, и оба сверзились вниз, полетели с башни в едином чёрном потоке к битве, которая снова рванула криками и всполохами. — Им нужно время! — бросил Хёнджин, восставая на земле как античный Бог, спустившийся с Олимпа, и тут же отразил чью-то атаку, схватил Феликса за плечи, — мне нужно найти змею, нельзя её потерять! А ты иди! Иди! Я найду тебя после! — крикнул он и исчез. «Не найдёт» — понял Феликс. «Не найдёт» — прочитал по глазам, и взметнулся по серым лестницам в главную залу. Жизни сражались вместе с заклинаниями, но на этот раз защитники Хогвартса брали вверх. Психованная ведьма была убита миссис Уизли, ещё парочка знакомых пожирателей пали под адскими струями побеждающих магов. Феликс тут развернулся, остервенело от глодавших опасений рвал противников. Треск осыпающихся на их головы ударов слился в один продолжителный гул. Грохнуло сильно. На улице у главных ворот покатились двое. Мгновение, и сцепились два заклинания. Красный и зелёный лучи бились друг с другом, разбрасывая во все стороны языки плавленой магии. Тут краем глаза Феликс увидел змею, увидел, как та разевала свою страшную пасть, летела куда-то медленно-медленно. Вдруг серебристо мелькнуло что-то под змеиной головкой, и та замерла, вспучилась изнутри чёрным зловонием, разлетелась клубами. Красный луч тут же взметнулся, расширился, как кнутом хватил зелёный, и всё потухло. Волан-де-Морт так и остался сидеть, сливаясь с булыжниками, как будто в недоумении развёл руками и полетел серыми клочьями к побелевшему небу. Всё замерло. Тут по чистой случайности Феликс перевёл взгляд чуть вбок и уловил еле заметное движение в темноте. Между разрушенных колонн наружной галереи кто-то пристально наблюдал за происходящим. Этот человек сделал шаг вперёд. Его лицо попало в тонкий луч света — Хёнджин. Он стоял там, никем не замеченный и тихая улыбка озарила на секунду его лицо. Он на мгновение закрыл глаза и, отделившись от каменной громады, двинулся прочь. Феликс пошёл следом, обходя замерших в оцепенении долгожданной победы магов. Некоторые рассеянно обернулись на Феликса, но тут же переводили взгляд куда-то ещё, кажется, вовсе не замечали ничего вокруг. Чем дальше Феликс отходил от площади, тем больше приходил в себя. Нагнал Хёнджина у обломков деревянного моста. Тот стоял на его краю, в сохранившемся проёме и глядел на небо. Хёнджин обернулся на звук шагов, увидел перепачканного золой Феликса. «Чёрт» — обречённо прошептал он. — Я иду с тобой, обманщик, — спокойно сказал подошедший юноша, беря Хёнджина за руку. — Тебе нельзя, опасно, — с горькой мольбой во взгляде сказал мужчина, невольно сжимая руку возлюбленного. — Возьми меня с собой, — повторил Феликс, вглядываясь в лицо Хёнджина. Тот снова закрыл глаза, обнял юношу, обхватил руками как никогда прежде, вздохнул, смиряясь с судьбой их обоих, вздохнул снова, но звонко и спокойно, словно опуская горы с плеч, положил подбородок на макушку прижавшегося к нему Феликса. — Мерлин, какой же я эгоист… — шепнул Хёнджин. И они оба исчезли. ·  Сумерки опустились на землю. Влажный днём лес теперь окутал холод. «Небулус» — раздался в тиши голос Феликса и синяя дымка поднялась между деревьев, окутала леса туманом на мили вокруг. А в центре туманного моря на крошечной полянке примостилась холщёвая палатка, на её крышу уже успели нападать сухие листья. У подрагивающего тёплой звёздочкой костерка сидели двое. Молодые люди сидели у задёрнутого тканью входа. Они прислонились к на удивление прочным стенкам палатки, один из них сидел в своём кожаном пальто, откинув голову назад и с давно забытым наслаждением вдыхал мокрый запах леса, слушал треск костра, всем существом чувствовал присутствие любимого сердца, вслушивался в каждый звук и с неизъяснимой благодарностью наблюдал за пошатывающимися в темноте кронами деревьев. Феликс сидел рядом. Он положил голову на плечо Хёнджину, тихонько пошмыгивая носом, водил пальцами по чёрной метке. Рука мужчины лежала у него на коленях с закатанным до локтя рукавом, пока юноша тихо, безмолвно горевал о том, что случилось уже так давно, что въелось в кожу, замарало доброе имя и что уже никак не стереть. Чёрная змея корчилась в отблесках пламени. Когда Феликс прикрывал руку мужчины ладонью, она исчезала в тени, когда убирал руку, змея вновь безжалостно вырисовывалась на горячей коже. — Знаешь, что я понял? — заговорил Хёнджин. — Что? — Феликс сильнее поджал под себя ноги, полностью прижимаясь к возлюбленному. — Тогда, когда ты… опустил палочку… — мужчине явно было трудно вспоминать это, он шумно вдохнул, высвободил руку из ладоней юноши, сгрёб в охапку его колени, подвинул ещё ближе, приобнял, согревая, — тогда… тебя унёс призрак, странным образом сохранивший остатки магии. — Я этого не помню. Я… пожалуйста, не заставляй меня больше так делать, — прошептал Феликс, ковыряя пальцами ворот Хёнджина и залезая под полу его плаща. — Никогда, — отрезал Хёнджин, — тогда тебя спас от моих рук призрак, и больше такой возможности не представится, больше я такой возможности не допущу, — он помолчал, — но самое удивительное, это превратности судьбы… я ведь только сейчас это понял… — Ну? — спросил Феликс, поднимая лицо на мужчину. — Знаешь, кем был тот призрак? Я ведь его совсем не узнал тогда. Геллерт Гриндевальд. — Гриндевальд? — выдохнул юноша, удивлённо вскидывая брови, — как, как вообще? Что? — Да, Феликс, — усмехнулся Хёнджин, — он сказал мне: «нельзя заставлять возлюбленных биться друг против друга». Он знал, он всё понял… удивительный волшебник. — Но как? — не верил Феликс. — Я не знаю… я не знаю. Но он точно знал, что делать. Он всё видел и всё понял. Он спас мне тебя, теперь я вечно буду ему благодарен… — Хёнджин опустил бесконечно любящий взгляд на юношу, коснулся губами его лба. — А ведь, — лёгкая улыбка тронула губы Феликса, — а ведь он и правда спас нас. Хотя тот, кто обрёк нас на бегство и чуть не убил… — странное чувство поселилось на мгновение в его глазах и вдруг расплылось нежной улыбкой, так порадовал его такой абсурдный и до того чудесный мир. Хёнджин отчаянно улыбнулся улыбкой человека, который только что избежал смерти. Он понял чувство юноши, и в нём так же пронеслось умопомрачительное восхищение бескрайним и абсурдным течением судьбы. Он тихо засмеялся. — Вот же старый… — но ему не дали закончить. Феликс, до сей минуты не веря в счастье глядевший на Хёнджина, потянулся к его лицу и коснулся губами. Хёнджин удивлённо раскрыл глаза, но тут блаженно прикрыл их, мягко смял губы возлюбленного впервые за долгое время. В тихом, осеннем лесу, освещённые только огнём, двое встретились в поцелуе впервые после того ужаса, что пережили. Так щемяще и сладко чувствовался этот союз, что у юноши защипало в носу. Он легонько коснулся подбородка Хёнджина пальцами, и того заклонило вперёд. Феликс рухнул в сухие листья. Те вздёрнулись, подлетели с тихим хрустом. Хёнджин упал сверху, проходясь по желанным губам с казалось бы давно утраченной ревностностью. Феликс обхватил его лицо руками, чувствуя, как мужчину накрывает жаркий, только что пробудившийся былой пыл. — Чёрт, ты сейчас промокнешь, — спохватился Хёнджин, ощущая ладонями, как быстро напитались влагой от листьев волосы юноши. — Ты можешь… — закусил губу Феликс, чувствуя, как горит шея, понимая, что вовсе не чувствует мокроты листьев, но совершенно не знает, как сказать Хёнджину, что именно он может. — Ты так и не научился… Во имя Мерлина, ответь, как ты вообще решился меня поцеловать? — блистая весёлыми глазами в свете костра, расплылся в улыбке Хёнджин. Феликс всё ещё не мог вымолвить об этом ни слова. Мужчина просунул руки под спину юноши, поднимая его, и, смеясь, продолжил: — в дом, живо! . В расширенной магией до размеров дома палатке горела чугунная печка, освещая вместе с подрагивающим светом фонариков то, как валятся любовники на кровать, как, досдёршивая остатки одежды с юноши, Хёнджин покрывает его руки, плечи, грудь поцелуями. Феликс сминал пальцами одеяла, закрыв глаза ждал когда мужчина войдет. Больно, больно как в первый раз, но любящие, руки обнимают, оглаживают спину, и юноша ждёт, смиренно ждёт, ловя ртом воздух. Боль немного уходит, он еле открыл глаза. Хёнджин опёршись рукой об изголовье кровати смотрит на него, смотрит не моргая, выжидаюче со вздымающейся грудью и одним лишь желанием услышать «да». Феликс кивнул, протягивая руки к мужчине. Тот мгновенно набросился на него, вгрызаясь в шею. Феликс вскрикнул от резкого жара, от того, как стремительно и с яростью начал двигаться Хёнджин. Он скользнул рукой по спине, схватил под шеей, крепко удерживая тело великолепного волшебника, отчего-то такого слабого и беспомощного в постели.  Фесикс закинул руки за спину мужчины, едва выдерживая звериный напор осатаневшего за годы разлуки Хёнджин. Тот врывался в него так, что пот струился по спине. Ноги Феликса дрожали, а шею со спины стискивали железные пальцы. Это разливало по спине горячие мурашки, заставляло выгибаться, вырывало воздух из груди с каждым новым толчком.  Только сейчас Феликс оценил как возмужал за это время Хёнджин. Руки его посильнели, плечи стали шире, теперь сама возможность схватиться за них заставляла раздвинуть ноги. Мужчина перестал быть просто пылким и властным юношей, тепер эти качества разгорались в бешеном, королевском размахе. Хёнджин кусал его плечи, завладевал губами, которые уже совсем покраснели и саднили, влетал в тело так, что юноша не мог сам даже двинуться, его и так метал и искручивал бешеный ритм.  Хёнджин поднялся, притянул ахнувшего Феликса к себе за бёдра. Вцепился пальцами одной руки в поясницу, второй, перекинув ногу юноши через локоть, стватил под коленом и сошёл на всё убыстряющиеся толчки, которые могли бы воспламенить юношу. Феликс запрокинул голову, не вдумываясь, как его накрывает скручивающей всё тело волной.  Через какое-то время забытья Хёнджин опустился на руки, пытаясь отдышаться. Фонари стали утихать и погружать комнаты в мягкий сумрак. Он провёл руками от бёдер до шеи Феликса, в полумраке он аккуратно коснуться пальцем его губ, наклонился и поцеловал, блаженно целуя не только возлюбленного, но и само его существование. Тихо проспали они до морозного утра. Тихого утра, которое клубилось не разошедшимся с ночи туманом. Хёнджин и его Феликс, обречённые на борьбу и изгнание, впервые за годы были вместе для этого утра первого снега