Place

— Место на подиуме — это сильно, особенно для омеги. Но они, к сожалению, забывают, где должны быть на самом деле.       Оскара передергивает. Что? Что сейчас сказал этот ублюдок? Ферстаппен всегда был резок в высказываниях, но явно не был сексистом. — И где же? Дома? На кухне с половником? Или у детской кроватки? — яд сочится сквозь деланную улыбку, больше похожую на оскал. Если бы не конференция, десятки журналистов и камеры, Оскар точно въебал бы наотмашь со всей своей омежьей силы. — Достаточно первого варианта. Уж точно не на трассе рядом с дикими альфами, которые не думают о том, кто в болиде. Они думают, как этот болид обогнать.       Вопрос вообще не предназначался ему, но каким-то чертом Макс решил встрять, высказать свое никому нахуй не нужное мнение, выставить себя идиотом с устаревшими взглядами. Вместо того, чтобы отдуваться за свое второе место, он принижал значимость всего существования Оскара, занявшего первое. — Вопрос Максу. На прошлом Гран-При, где подиум взял Оливер Берман, омега из Haas, вы поздравили его. Сегодня же вы проявляете свое пренебрежение. В чём причина?       У Макса играют желваки под кожей. Он не пренебрегает Оскаром. Никогда не пренебрегал. И теперь в груди разгорается ярость, вырывается языками злобы, что находит свое отражение в прищуренном взгляде и нахмуренных бровях. Холодная синева его глаз обжигает, ярко вспыхивает, показывая всю глубину его гнева. — В каком месте я проявил пренебрежение? Почему вы, ублюдки из желтухи, перекручиваете мои слова? Оскар хорошо постарался, я не умаляю его работу и отточенное мастерство. Это элементарное…       Пока он пытается подобрать слово, чтобы, в первую очередь, не подставить и скомпрометировать омегу, за импровизированной сценой его менеджер яростно машет руками и корчит лицо в злобе. Очередной выговор, очередное замечание, очередное оправдание. Макс ненавидит оправдываться, особенно перед желтушниками.       Желание, чтобы Оскар был в безопасности, — остается на языке, так и не достигнув присутствующих в зале. Оно жжётся, обжигает слизистую, рвётся наружу, но Макс терпит, стискивает зубы до скрежета, заключая несказанное в ловушку.       Потом. Скажешь лично. Не сейчас. Успокойся.       Оскар следит. Всматривается в напряженные черты лица, цепляется за выразительную линию челюсти, и злится лишь больше. Ты ещё и недоволен? Если бы не блокаторы, весь зал залил бы запах гнилых яблок, почерневших, склизких, отвратительных настолько, что не завелись бы даже опарыши.       Омега, чья губа брезгливо дернулась, словно после взгляда на безвкусную водянистую кашу, отворачивается.       Какую же мерзость ты сказал, Ферстаппен.       Макс злится. До безумия. До дрожи. До желания разъебать гостиничный номер. Был бы он в своем, то несколько зеркал точно бы пришли в непригодность. Растеклись бы паутиной, бесцветным рваным витражом, от которых Шагал перевернулся бы в гробу. Но он не у себя, он в месте, где беспорядка не должно быть, где пахнет домом, уютом и зелеными яблоками, совсем чуть-чуть приправленными его собственным чистым, смолянистым кедром. И эта смесь совсем капельку приводит в чувство, вызывает желание вжаться носом в подушку омеги, утонуть в кислом плоде и послушно заурчать, прямо как под пальцами в волосах обладателя этого запаха. Но подушки мало, совершенно недостаточно.       Нужна шея, на которой пахучая железа, где бледная кожа усыпана родинками, где метка скрыта телесным пластырем. Ему нужен Оскар, которого, видимо, задерживают в моторхоуме, и это тоже злит. Злит, потому что поздний вечер, потому что омега не отвечает на сообщения, потому что его нет рядом, а он необходим до боли.       Пищит замок, и Макс вздрагивает, тут же выпрямляясь, и смотрит на дверь совсем как котенок, скучающий по хозяину — он бы и в самом деле ластился к ногам Оскара. Который заходит в номер чуть лениво, почти заторможенно, оттягивая ворот командного поло. Его щеки покрыты светло-розовым, что хочется сцеловать, облюбовать. Альфа встает с постели и направляется к юноше, довольно улыбаясь. Сейчас будет совсем спокойно, совершенно хорошо. — Что ты здесь забыл? — бросает Оскар, даже не оборачиваясь на Макса, и идёт в ванную. Он не закрывает дверь, сразу идёт к умывальнику и включает холодную воду. — В каком смысле? — он даже подвисает на секунду, не зная что добавить.       Я вообще-то пришел к своему омеге, который и дал мне дубликат ключ-карты.       Но это очевидно, так зачем говорить вслух? — В прямом. Что ты забыл в моем номере? — недовольно фырчит Оскар, когда заканчивает умываться, и вытирает лицо бумажными полотенцами. Он снимает блокаторы-пластыри, и воздух тут же наполняет запах забродившего яблока. Это не шампанское с подиума. Это что-то крепче и вне подиума.       Оскар где-то бухал, пока Макс ждал его. И даже не предупредил. Не ответил ни на одно сообщение.       Макс не ревнует, нет. Но Оскар мог просто сказать, что отдыхает и выпивает с друзьями, и вместо этого проигнорировал. — Ты ведь пил? — вопросительная интонация скорее ради приличия. Макс знает, что он пил, что его вопрос-утверждение риторический. — Ферстаппен, иди к себе, а, — Оскар закатывает глаза, метким броском закинув скомканную бумагу в мусорное ведро. В поло слишком жарко, душно и противно. Он стягивает её с себя и, вместо привычной серой футболки Макса с глупым принтом на спине, надевает свою чёрную, не такую просторную и мягкую.       Макса это… обижает. По-детски, глупо. Но обижает до хмурых морщинок на лбу, черт возьми. — Не понял, — срывается сиплым шепотом, но Оскар слышит. Он переводит взгляд на Макса, приподняв бровь. — Это я не понял, — почти шипит омега. Его глаза стеклянные, но не от алкоголя. От презрения, едкого, чужого, — какого чёрта ты ещё здесь, Ферстаппен.       Макса передёргивает. Он не любит злиться на Оскара. Оскар его успокоение, яблочное утешение, якорь во всем окружающем, что бушует вокруг. Он его. Для него. И таким его пара никогда не был, даже в худшие дни сезона, даже в самые жаркие ссоры. Он никогда себя так не вёл.       Макс должен переживать, наверное, думать, размышлять, беспокоиться, почему же его спокойный и сдержанный Оскар ведет себя так… Так. Но он злится, кипит, пузырится, вновь разгораясь от ярости, а забродившие яблоки только подливают масла в огонь. — Оскар, что случилось? — сквозь сжатые зубы цедит он, стараясь — очень сильно стараясь, правда — не терять над собой контроль. — Что случилось? — наигранно удивленно спрашивает он, театрально поднеся ладонь ко рту. — Ничего, Макс. Просто ты забыл, где должен быть на самом деле, — голос совершенно спокойный, почти холодный, но мимика сдает с потрохами.       Оскар такой же злой. Более обиженный. И Макс искренне не понимает почему. — Рядом с тобой. Я должен быть рядом с тобой, — Макс пытается говорить так нежно, насколько позволяют его эмоции, которые топят, тянут на дно, где глаза накрывает черная пелена. — Ты должен быть с дикими альфами на трассе. Я же — дома. Увы, наши пути не пересекаются.       Макс вздыхает почти облегченно, а его злость сразу успокаивается, лишь слегка щекоча ступни. Вот в чём дело. — Оск, милый, — тихо, тепло, — ты из-за конференции такой? — Я из-за тебя такой, Макс! — Оскара штормит, Оскара шатает из-за ярости, его тошнит не то от Макса, не то от мартини, которое он распил с Ландо, негодуя на альфу. — Вместо того, чтобы порадоваться за меня, ты унижаешь на глазах у всех! Моё место не на трассе?! Сколько ещё я должен ебашить, чтобы меня воспринимали всерьез?! Сколько раз мне нужно встать на подиум, чтобы на меня смотрели не как на омегу, а как на спортсмена?! — Но я всегда буду смотреть на тебя, как на омегу. Я не могу смотреть иначе, Оскар, — Макса раскачивает, точно на качелях. От злости к спокойствию и вновь к злости. Как контрастный душ, от которого кожу щиплет, что из неё хочется вылезти, сбросить и быть голым мясом.       Он в двух шагах от того, чтобы сорваться. — Почему, блять?! Сука, да что я делаю не так, раз мой альфа не может меня поддержать?! — Ты всё делаешь так! Но не маки! Ваши движки хуевые, настройки лагают, о чём ты сам говоришь, к слову. В том и дело, что я твой альфа, Оск, и я не могу спокойно наблюдать, как моего омегу заносит на поворотах! Я хочу, блять, приходить домой, видеть тебя живого и здорового. Хочу не переживать каждый раз, когда твой болид начинает козлиться. Я хочу, чтобы ты был в безопасности! И я говорил тебе это не раз, не два и не десять!       Оскар поджимает губы. Ему обидно, немного больно. Но Макс действительно говорил тысячу раз, как переживает. Как боится. Как не может это контролировать. И от этого только неприятнее. Не из-за Макса и его страха. Из-за того, что он прекрасно понимает и знает его позицию, но злится так, словно слышит впервые. Даже сейчас, когда самое время снизить тона, поговорить спокойно и тихо — даже если они и не придут к компромиссу, — Оскар распаляется больше, до края, до черты, когда залитый алкогольным дурманом мозг перестает соображать. — Но зачем это говорить при всех, Ферстаппен? Почему ты просто не можешь открывать свой ебальник, когда это нужно?!       Макса берет крупная дрожь, а зубы болят от силы, с которой он их сжимает. Одна секунда до пиздеца. — И когда же это нужно, Оскар? — голос спокойный и собранный, хотя гортань клокочет от напряжения. — Когда вылизываешь мою задницу, блять!       Пелена. Она накрыла резко, одним чётким движением, безупречным.       Макс делает шаг. Ещё один. Ещё и ещё, пока не оказывается перед омегой, возвышаясь скалой, нерушимой, непоколебимой.       Оскар гордо вздергивает подбородок, презрительно щурясь, но кое-кто вызывает у Макса легкую ухмылку.       Судорожный выдох.       Вот он. Его сильный, пылкий Оскар, его огонь, чьи языки раскачивает ветер. Не тушит. Никогда не тушит.       Напряжение в комнате осязаемое, острое и колючее, и Макс чувствует его на себе, на пальцах, в руках, когда запутывает ладонь в каштановых завитках на затылке. Волосы мягкие, гладкие, от них веет концентрированным яблоком, шампанским с подиума и потом. Альфу ведет, его так сильно ведет, у него такая дикая жажда. Нет ни злости, ни спокойствия.       Есть Оскар, его слова, обухом ударившие в голову, и вожделение.       Рьяное, всепоглощающее, необузданное. — Тогда позволь, — хриплым шепотом и горячим дыханием в губы.       Позволь вылизать. Позволь выебать тебя языком. Позволь наполнить рот твоей смазкой. Позволь. Позволь. Позволь.       Макс не ждёт разрешения. Он берёт свое. Захватывает губы омеги своими, тут же вторгаясь языком в жар чужого рта. Оскар сопротивляется секунду, будто ради приличия, будто чтобы сохранить свою обиду, но он не может. Не может не поддаться, не может не уступить.       Теплые ладони на шее, скользкий юркий язык во рту, остатки злости переплетены с желанием. Матку сводит, закручивает спиралью, она ноет, требует, и Оскар даёт, позволив себе вцепиться в чужие плечи до белых пятен, чтобы притянуть ближе. Чтобы дышать терпким кедром, чувствовать его горечь на слизистой, кожей слышать учащенное сердцебиение.       Губы Макса соскальзывают влажными следами на щёку, где родинок больше, поднимаются легкими горячими прикосновениями к виску и спускаются к линии челюсти. По ней ведут едва ощутимо языком к подбородку, и Оскар запрокидывает голову с обрывистым вдохом, натягивая тонкую кожу шеи.       Макс не отказывает себе в удовольствии оставить цепочку легких укусов к кадыку, завершая её широким мазком языка по выступающему хрящу. Оскар льнёт ближе, обвивая плечи альфы руками, и запускает ладони в загривок, взъерошивая отросшие волосы. Омега любит перебирать выгоревшие русые пряди, несильно почесывая кожу аккуратными ногтями, но это перед сном, а теперь он сжимает их до цветных кругов перед глазами Макса и тихого шипения, после которого следует более ощутимый укус рядом с меткой.       Оскара пробирает крупная дрожь, а с губ срывается не то стон, не то всхлип. Обида ещё грызет где-то под ложечкой, но наслаждение перекрывает, затмевает полностью. Ему хорошо, ему приятно настолько, что кружится голова. Макс это чувствует, потому сжимает изгиб чужой талии, пробравшись ладонями под футболку. Кожа отзывается едва заметной вибрацией, беглыми мурашками, и альфа удовлетворенно урчит в стык плеча и шеи омеги, впиваясь в него пухлыми губами. Бледно-красное пятнышко расцветает под ними.       Макс подхватывает Оскара, крепко держа под упругой попой, накаченной изнурительными тренировками, и вновь прижимается к его губам, целуя сладко, чуть жадно, требовательно. Младший же плотно обхватывает стан альфы ногами, не сдерживая звонкий скулеж, когда чувствует сильную хватку на ягодицах. Матку уже выворачивает, и влажное пятно смазки растекается по нижнему белью — запах сочного кисло-сладкого яблока заливает комнату.       Оскар оказывается спиной на матрасе, Макс — над ним, вжимается твердым членом, выпирающим через ткань джинсов, в промежность, имитирует медленные толчки, глубоко вылизывая рот омеги. Жар разгорается между ними, пробегает между рёбрами, вспыхивая на солнечном сплетении особенно сильно, до спертого, удушливого дыхания.       Подцепив пальцами резинку спортивных шорт омеги, Макс, улыбаясь в чужие губы, скользит самыми кончиками вдоль неё, щекоча особенно нежную кожу легкими прикосновениями, и глотает приглушенные, сбитые стоны. Оскар нетерпеливо ёрзает, словно просит, подталкивает, вскидывая бёдрами, отчего их члены трутся друг о друга. Они оба давятся воздухом, едва не скуля в поцелуй, и Макс вытряхивает младшего из одежды, отбрасывая шорты с нижним бельем омеги за пределы кровати. — Как же я тебя люблю, — хрипит Макс, чуть отпрянув. Он смотрит в кофейные глаза, следит за румянцем, что светлым оттенком спускается к шее, и ласкает взглядом опухшие губы. Внутри разливается тепло, уютное, привычное, домашнее, из-за чего перехватывает дыхание. Возбуждение гудит чуть ли не в костях, и вся спесь любви и нежности к Оскару только подстегивает его. — Поэтому ты унижаешь меня при всех? — огрызается Оскар, но послушно поднимает руки и прогибается, когда Макс снимает с него футболку. Он и сам тянется к жилистому телу мужчины, касаясь ладонями крепкой груди с напряженными мышцами. — Но я ведь не унижал тебя, — одними губами в ключицу. Макс поднимает томный взгляд, в котором плещется искреннее недоумение, и осторожно цепляет зубами выступающую ключицу. — Ты проехал замечательно, милый. — Именно поэтому мне, омеге, не место на трассе с дикими альфами, — обиженно фырчит Оскар и вновь вплетает пальцы в растрепанные им же волосы Макса, стискивая у корней, на что тот болезненно мычит. — Малыш, — он тянется выше, нависая над омегой, чтобы смотреть прямо в глаза, и устраивается между разведенных ног, стараясь не прижиматься к обнаженной коже грубой тканью джинсов. — Я не имел в виду, что ты плохой пилот или не справляешься. Ты составляешь конкуренцию тем, кто в формуле в два, а то и в три раза дольше тебя. Ты самый замечательный, — Макс оставляет нежный поцелуй на сморщенной в недовольстве переносице. — Но я переживаю. Я так сильно горжусь тобой, но ещё сильнее я боюсь, что не смогу защитить тебя. Понимаешь? — Почему ты не понимаешь, что сказал полную сексистскую хуйню? Я такой же спортсмен, как и ты, пусть и омега! — Оскар продолжает хмуриться и озлобленно смотреть на Макса, и всё же отвечает на каждый беглый поцелуй, наслаждаясь пухлостью чужих губ на своих. — Я действительно высказался очень грубо? — взгляд альфы неподдельно виноватый, обеспокоенный. Оскар молча кивает. — Мне нужно извиниться? — он знает, что должен не просто извиниться, но и проанализировать ситуацию, но не тогда, когда член болит от возбуждения.       Оскар кивает вновь, ожидая, что альфа начнет просить прощения, но чувствует только губы. Они везде: на шее, плечах, груди. Его прошибает насквозь — Макс облизывает горошину соска и нежно обхватывает зубами, перекатывая её. Юноша почти воет, а смазка обильно течет по ягодицам, оседая на кровати, когда внимание переходит к другому соску, втянутому в горячий, мокрый рот. Старший упивается сбитым дыханием и плаксивым хныканьем, водя языком вокруг золотисто-коричневого ореола.       Поцелуи переходят на ребра, живот, каждый изгиб выделяющейся мышцы пресса. Макс трогает, гладит, сжимает — его руки не останавливаются, двигаются по всему телу юноши, задерживаясь лишь на аппетитных — любимых — бедрах. И ему мало, всё ещё мало спустя два года их отношений. Каждый дюйм Оскара кажется новым, неизведанным, хотя пальцы вслепую найдут каждую родинку, каждый шрам и все веснушки на плечах. Макс знает его наизусть, как мантру, как священное писание, и каждый раз трепещет всем своим естеством, когда касается омеги. Всегда будто впервые.       Альфа спускается теплым дыханием к лобку, трется кончиком носа, желая пропитаться яблоком, которым там пахнет особенно сильно, и опаляет горячим дыханием аккуратный пенис, головка которого блестит от предэякулята. Оскар хнычет, закусив губу, и цепляется пальцами за простыни, как за последнюю нить, которая держит его в сознании. Макс же целует нежную кожу на бедрах, мягко покусывает плоть, даже не оставляя следов, и опускает ладони к ягодицам. Он мнет, сжимает, щипает, утробно урча.       Он ебануто обожает эту задницу. Просто до сумасшествия. — Макс, — звучит скулящий полушепот Оскара, когда мужчина отстраняется.       Макс выпрямляется, стягивает с себя футболку, обнажая широкие плечи, и успокаивающе ведет ладонями от щиколоток к коленям Оскара, в конце оставив едва ли прикосновение губ на одной из них. Уходит несколько мгновений, чтобы снять джинсы и боксеры, после чего альфа возвращается в постель к юноше, но не нависает, как ожидал последний.       Подхватив его под коленями, Макс отрывает таз Оскара от кровати и подтягивает, из-за чего омега опирается только на свои лопатки. Удобнее расположив руки вокруг чужого живота, крепко удерживая, Макс обжигает синим пламенем глаз заалевшее лицо юноши и наклоняется поцеловать заднюю часть бедра. — Что ты делаешь? — смущенно бормочет Оскар, пытаясь сдвинуться, на что Макс уже сильно цепляет зубами его ягодицу, теснее прижимая к себе. — Открываю ебальник, когда это нужно, — беззлобно фырчит Макс, после ухмыляясь, и, смотря ровно в глаза Оскара, ныряет губами между ягодицами, накрывая языком трепещущий влажный анус, сочащийся душистой смазкой.       Она соблазнительно переливается на чувствительной коже, манит, и Макс слизывает её жадными широкими мазками, почти мурлыча. Кислинка яблока окутывает язык, ложится приятной тяжестью на вкусовые рецепторы, а альфа сходит с ума от вкуса.       Его Оскар очень вкусный.       Макс даже не вслушивается в стоны Оскара, его мольбы остановиться, потому что это слишком, забывает про собственный пульсирующий член, венозный, толстый, извергающий предэякулят, — он только лижет, проникая глубоко, языком раздвигая чуть расслабленное возбуждением колечко мышц.       Омега дрожит, надрывно постанывая, и придерживает себя, вцепившись пальцами в кожу под коленями. Макс же присасывается к дырочке, влажно причмокивая, и чуть ли не лакает его смазку, зачерпывая языком. Оскар до кровоподтека прикусывает нижнюю губу и отчаянно скулит, царапая собственные бедра.       Ему так хорошо, что становится плохо.       Дышать совершенно нечем, в грудной клетке словно плещется морская вода, которая жжет солью органы. Перед глазами разноцветные пятна растекаются по сетчатке, а в ушах гудит глубокий, утробный рык Макса, будто у хищника пытаются отобрать добычу.       Анус уже ноет от ласки, голодно трепещет, растянутый языком, и блестит смесью слюны и смазки. Головка члена течет, капли предэякулята собираются на груди Оскара лужицей, неприятно холодя кожу. Пятна смущения ярко пестрят на шее и плечах, что привлекает внимание Макса. Он любуется, легкими поцелуями осыпая ложбинку между ягодиц. — Ты такой вкусный, Оски, — как в бреду мурлычет Макс, опуская бедра омеги на кровать. Тот облегченно выдыхает и перемещает ладони на трясущиеся бедра, будто это поможет их успокоить. Слова альфы словно проходят мимо сознания, только матку пронзает очередной волной возбуждения.       Мужчина слизывает лужицу с груди, целует где-то под ключицей и касается носом места на шее, где пульсирует пахучая железа.       Яблоко везде. Внутри. Снаружи. Рядом. И это сводит с ума. Макс хнычет совсем по-детски, касаясь зубами плоти, чуть прикусывая и посасывая, чтобы оставить ещё одно красное пятнышко на крепкой шее. — Какой же вкусный, — вновь жалобно скулит Макс, потому что хочется ещё. Хочется всегда и много.       Он льнет губами, покрытыми слюной и смазкой, к чужим, делится с Оскаром его собственной смазкой, совершенно не жадничая, глубоко проникая языком в горячий рот. Омега обрывисто хрипит, обвивает шею и плечи Макса руками, вжимаясь в его грудь, теплую и крепкую, где грохочет сердце.       Их поцелуй становится ленивым. Они неторопливо двигают языками, кончиками достигая ребристого нёба и гладких стенок щёк, обмениваясь слюной и привкусом Оскара. Им хорошо, спокойно и приятно. Не нужно считать секунды, не нужно следить за временем. Оно словно остановилось. Но даже этого мало.       Им не хватит вечности друг на друга.       Макс, не прекращая целовать, тянется к собственному члену, который отзывается дрожью в руке, и подставляет к дырочке. Желание бьет по вискам, но он не отказывает себе в удовольствии ощутить на губах вибрацию чужих стонов, когда давит головкой на колечко мышц и тут же отводит член в сторону, скользя по ложбинке.       Тугое проникновение гудит где-то под ребрами, наполняет теплом низ живота — Макс шипит в попытке сдержать себя, прижимается головой к чужому плечу, тут же чувствуя пальцы в волосах. Оскар тяжело дышит, жаждет, нетерпеливо подается бедрами, подгоняя. Он перебирает взмокшие на затылке волосы альфы, мягко царапает кожу у самой кромки и закидывает ноги на него, скрещивая щиколотки за спиной.       Губы Макса снова находят чужие — не жадно, как раньше, а глубже, тише, словно он пытается поймать не звук, а само дыхание, толкается до упора. Мокрая узость обволакивает, топит ощущениями, поднимаясь неясной судорогой к шее, где застывают хриплые стоны. И Оскар жмется ближе, его дыхание сбивается, становится рваным, и он на секунду прячет лицо в изгибе чужой шеи.       Макс выходит почти на всю длину и одним размашистым толчком проникает обратно, слыша до ужаса грязный и вместе с тем возбуждающий шлепок мошонки по ягодицам. Блять. Внутри всё сводит, дрожит, готовое оборваться, но он ждёт, точно погасшие огни на стартовой решетке.       Стоит Оскару надавить пяткой на поясницу, Макс реагирует незамедлительно.       Будучи яростным любителем скорости, он не церемонится. Больше не нужно, ведь Оскар разрешил. Оскар, влюбленный в скорость не меньше, протяжно стонет и прогибается дугой, откидываясь на подушку. Ноги не держатся за чужой спиной, что чувствует и Макс, поэтому цепляет их под коленками, разводя в стороны.       Макс двигается, словно снова в гонке — где трасса непредсказуема, но каждая кривая знакома до боли. Оскар выдыхает неровно, с едва различимым визгом, будто заносит на повороте, будто теряет управление. И это вызывает томящийся трепет в легких, где воздух свербит и искрится. Быть под контролем Макса равно благословению, отпускать себя и ехать без рук кажется самым безопасным — желаемым — вариантом.       Весь номер пахнет потом, кожей и смесью яблока и кедра с чем-то почти животным, диким и жженым. Толчки становятся грубее, и в них нет ни осторожности, ни просьбы. Только доверие, общий ритм, одно дыхание на двоих. Макс сжимает кожу под бедром, оставляя следы — очередная метка, которой Оскар бесконечно будет любоваться в зеркале, — всё растворяется: воздух, время, разум. Остаётся только пульс, выжигающий их имена изнутри.       Оскар подается вперед, и простыни скользят под спиной — тянутся, как и мышцы под кожей. Макс почти не дышит, переводит его, как машину с одной полосы на другую — резким, уверенным движением, в котором нет лишнего. Всё происходит на инстинкте: перехват, рывок, новый угол. Оскар на коленях и опирается на предплечья, прильнув грудью к матрасу, Макс — позади него, наклоняется поцеловать крылья лопаток и входит одним мощным, долгим толчком, и Оскар выдыхает дрожащий, протяжный стон, чувствуя, как его наполняют до самого сердца.       Каждый толчок теперь глубже, медленнее, но всё так же жёстко — альфа словно хочет вбить себя в него навсегда. — Мой милый, — шепчет Макс низко, почти благоговейно, целуя влажную кожу на плече. Его голос дрожит от сдерживаемого рыка. — Смотри, как сладко ты меня принимаешь… вся твоя горячая, мокрая дырочка обхватывает меня так нежно и жадно одновременно. Будто создана только для моего члена.       Оскар всхлипывает, прижимаясь щекой к смятой простыне, и бессознательно подаётся назад, глубже насаживаясь на толстый, пульсирующий ствол. Макс одной рукой нежно, но крепко держит его за бедро, пальцы ласкают кожу, оставляя тёплые следы вместо грубых синяков. Второй рукой он гладит позвоночник Оскара снизу вверх, словно успокаивая и одновременно разжигая огонь ещё сильнее. — Тише, малыш, — мурлычет альфа, наклоняясь ближе. Его губы нежно касаются выпирающего позвонка, затем поднимаются к шее. — Ты так течёшь для меня…       Толчки становятся ритмичными, глубокими, почти ласкающими изнутри. Узел уже начинает набухать, растягивая чувствительные стенки, и Оскар дрожит всем телом, издавая тихие, беспомощные стоны при каждом медленном, но сильном толчке.       Макс прижимается грудью к его спине, полностью накрывая своим телом, и шепчет прямо в ухо, голос хриплый, но полный тепла: — Слышишь, как восхитительно ты хлюпаешь вокруг меня? Я так тебя люблю, когда ты вот такой — открытый, мокрый, мой…       Оскар всхлипывает громче, пальцы судорожно сжимают простыни. Его собственный член тяжело свисает между ног, красный и мокрый, капающий на постель при каждом толчке. — Макс… пожалуйста… узел… — шепчет он сорванным, дрожащим голосом. — Сейчас, малыш, — нежно рычит альфа, целуя зажившую метку на шее Оскара. — Я запру тебя на себе… заполню так глубоко, чтобы ты чувствовал меня внутри ещё долго. Чтобы каждый шаг напоминал, чей ты омега.       Он ускоряется чуть сильнее, но даже в этом есть забота — Макс следит за каждым вздохом Оскара, подстраиваясь под него, целуя плечо, шею, затылок. Когда узел наконец полностью набухает и встаёт на место с влажным, плотным звуком, Макс обхватывает Оскара обеими руками, прижимая к себе крепко и трепетно.       Горячие, густые струи спермы выплёскиваются внутрь длинными толчками, заполняя Оскара до предела. Омега кончает почти сразу — тихо, долго, всем телом дрожа в объятиях альфы. Его дырочка ритмично сжимается вокруг огромного узла, выжимая каждую каплю, а по бёдрам стекают смешанные соки.       Макс не отпускает его ни на секунду. Он целует укус на шее, потом нежно лижет свежую метку, шепча хрипло и ласково: — Вот так, малыш… весь мой… я так сильно тебя люблю, Оскар. Мой нежный мальчик…       Они остаются сплетёнными, тяжело дыша, в пропитанном их запахами воздухе — пот, кожа, яблоко, кедр и дикая, жгучая животная нота. Макс всё ещё медленно, лениво покачивается узлом внутри, вызывая у Оскара тихие, сладкие стоны, и продолжает покрывать его спину и плечи мягкими, обожающими поцелуями.       Спустя время, когда узел спадает, а дурман рассеивается, Макс осторожно выходит из Оскара, не без удовольствия прослеживая взглядом струйку спермы, вытекающую из растраханного ануса. Он довольно улыбается, прижимается поцелуем к виску и помогает Оскару лечь, массирующими движениями успокаивая поясницу. — Это ты так извинился? — лениво хрипит омега, даже не пытаясь разбудить обиду, залитую наслаждением и теплой, густой спермой.       Макс ложится рядом, наблюдает за разморенным личиком, алым и влажным от пота, и улыбается так нежно, что сводит суставы. Он с особым трепетом обхватывает ладонь Оскара, целует пальцы и прижимается к ним щекой, едва ли не пища от того счастья, что разрастается под ребрами. — Почти, — совсем тихо, но Оскар слышит и прикрывает глаза, позволяя родному голосу скользить по коже. — Оскар, ты знаешь, что я бесконечно горжусь тобой. И ты знаешь, как я люблю тебя. Для меня нет ничего важнее твоей безопасности, и сегодня, когда тебя чуть не столкнули с трека… Я не знаю, как это описать. Я не знаю, как это выразить словами. Я так испугался…       Оскар слушает внимательно, очевидно смягчаясь. Он мягко гладит скулу Макса большим пальцем, наслаждаясь легким покалыванием щетины на подушечке. — Умом я понимаю, что такое может случиться с каждым. Но не у каждого восемьдесят первый номер, понимаешь? Все видят в тебе пилота Формулы-1, но я вижу тебя ещё и своим омегой. Я не смогу перестать видеть в тебе свою пару, в каких бы условиях мы ни оказались. — Ты подобрал совершенно не те слова на конференции, — только выдыхает юноша, а его губы растягиваются в улыбке. Такой уютной и родной, за которую Макс готов продать душу.       Ты такой дурак, и я до одури люблю тебя. — Это я уже понял, — виновато соглашается Макс, а после тянется и прижимается лбом к мягким губам, молча выпрашивая поцелуй.       Оскар фырчит и целует, задерживая губы на влажной коже. — Ты меня простишь? — уточняет Макс, приласкавшись к ладони, всё так же лежащей на щеке. — Когда приведешь меня в порядок. Я не хочу засыпать с твоей спермой в заднице.