Любопытство не порок

Марсель проснулся от того, что настырный солнечный лучик светил ему прямо в глаза. И как бы он ни уворачивался, тот его находил. Марсель, однако, тоже был тем еще упрямцем: он решил, что уж если перевернется на живот, спрятав лицо в подушке, ему удастся еще немного поспать. Осуществить план не удалось, он вдруг понял, что к месту его пригвоздила тяжелая чуть смуглая рука. Определенно не женская. Он сначала даже развеселился: вот и донамекался, вот и дошутился над Рокэ, который, впрочем, все его намеки филигранно игнорировал. Марсель не обижался, если бы ему понравился кто-то настолько младше, глупее и упрямее, он предпочел бы стереть себе память. Теперь же сам оказался в ситуации несколько щепетильной. Набравшись храбрости или достаточной силы любопытства – Марсель сам не понимал, что чувствовал — он взглянул чуть выше, на лицо своего товарища по гайифскому несчастью и... Едва не свалился с постели: веселость слетела, а паника захватила все его эмоции и закрыла их на огромный замок. Робер Эпинэ?!  Создатель, Леворукий, Абвении и кто там еще, из всех людей, почему он? Вчерашний вечер возвращался в памяти Марселя витражной мозаикой. Они пили Кровь. Рокэ был не в духе и быстро ушел, оставив Марселя наедине с наискучнейшим человеком Талига. Робер Эпинэ выглядел привычно несчастным, и Марселю, не терпящему людей, почем зря портящих даже хорошее вино своим кислым видом, решил вдруг разобраться в причинах.  Не мог же Эпинэ вечно ходить со скорбной миной? Так и до сука в лесу недалеко.  Конечно, Марсель знал что-то: предавать лучшего друга непросто, выбирать верную сторону еще сложнее, а уж не потерять при этом себя... В общем, Марсель так для себя и не решил — был он знаком с настоящим Герцогом Эпинэ или его бледной тенью. — Эпинэ, ну что за скорбная мина, — не выдержал он наконец. Ну вот, а ведь собирался поговорить... Впрочем, с чего-то начинать надо было. И претензии в случае с Робером — не худший вариант, — я так решу, что вам неприятно мое общество. Робер попытался улыбнуться, именно что попытался, улыбка его больше походила на оскал загнанного пса, а глаза у Робера и без того щенячьи: большие, несчастные. Так и хочется потрепать за ушком. Марсель поморщился. — Робер, ну, что вас так терзает? Неужто до сих пор считаете себя мерзавцем? — Как вы?.. — Эпинэ выпрямился, словно Марсель только что вывалил на него все гальтарские истины. Он не закончил вопрос, но того и не требовалось, все читалось на лице и во взгляде. Марсель едва сдержался от улыбки — а ведь ему, несмотря ни на что, нравился этот человек! Иначе и дела бы Марселю не было до его внутреннего состояния. — Как я, как я, давайте опустим приличия, во мне уже слишком много вина для куртуазности. Впрочем, для того, чтобы сделать вид, что мне безразлично ваше состояние — слишком мало. Ну же, Эпинэ! Тот долго смотрел куда-то пустым взглядом, пил вино — Марсель не отставал — и молчал. Когда Марсель начал уже засыпать, убаюканный треском дров в камине и вином, Робер наконец заговорил. — Я вам завидую, Марсель. Вы никогда не меняли сторону и друзей. Гляжу на вас — вижу такой веселый, полный страсти и жизни взгляд, вижу, как легко и открыто вы шутите, как улыбаетесь — и завидую. Я хотел бы все вернуть — нет, до Раканы. До всего. Нынешний я сумел бы отговорить отца и братьев от восстания, может быть, сумел бы не пустить Альдо сюда, был бы с ним тверже… Но нет, ведь тогда я тоже верил в идеалы Людей Чести, а сейчас... — А сейчас? — Марселю не было интересно, он и без того знал, что эти идеалы из Эпинэ не удалось бы выбить и пулей. Только вот именно их наличие и не позволили ему пойти против людей и собственной совести. И это делало ему честь. Такой вот глупый каламбур.    — Я вас смешу?.. — Робер, конечно, не мог проследить за ходом его мысли, — впрочем, порою я и сам себе смешон.  Человек Чести ее не имеющий... Идеалы, Марсель... Что идеалы, когда на кону целая страна, родное герцогство, жизнь друга... Марсель в который раз уже захотел погладить его по волосам и сказать, что все это в прошлом. Что сторона уже выбрана, что страна и люди спасены, что и друзья у Робера теперь есть, и уж получше прежних. Да ведь не объяснишь. А потому решил, что сделает то единственное из списка, что слов не требовало. Он поднялся из кресла, легко преодолел расстояние до сидящего ровно, точно солдат, Эпинэ и погладил его по волосам. Те оказались неожиданно мягкими, и Марсель из чистого любопытства запустил пальцы в них. Эпинэ долю мгновения пребывал в ступоре, а затем перехватил его руку и остановил ее прямо у своего лица. Словно никогда рук не видел, право слово. — Вы что делаете? Марсель фыркнул: — А незаметно? Что бы я ни сказал— вас это разозлит, огорчит или еще больше загонит в пучину отчаяния. Мне бы этого не хотелось. Поэтому действую единственным доступным мне способом. Неужели вас никогда так не успокаивали в детстве? — Не так, — Эпинэ казался ошарашенным. Хоть не варился больше в собственных упаднических мыслях! Марсель решил закрепить успех, пока противник не пришел в себя. — Ну и прекрасно. Скажите, работает? Вам легче? — Не знаю, — Робер поднес его руку ближе к глазам – ну и что он там пытался разглядеть? И Марсель, повинуясь дурному веселому порыву — это все вино — ткнул свое запястье ему в губы. Дальнейшее Марсель предвидеть никак не мог. Во-первых, губы у Робера оказались не сухими, а мягкими и приятно горячили запястье. Во-вторых, прикосновение, обязанное завершиться через мгновение и стать взбалмошной шуткой, не завершилось ни через одно, ни через два. Робер вдруг глубоко и судорожно вздохнул, щекоча его руку носом, а затем совершенно точно принялся ее целовать. Ноги у Марселя подкосились, и он, вместо того чтобы упасть, оказался на коленях у Робера. Голова уткнулась в чужую ключицу и, не в силах сопротивляться, Марсель легко ее прикусил, а затем принялся целовать. Робер застонал, и Марсель вновь выбрал невербальный путь — впечатался в эти мягкие губы своими. Марсель, словно из воды, вынырнул из воспоминаний. Мозаика сложилась как нельзя кстати — его отвлек тихий похмельный стон. Робер глупо смотрел на него, постепенно заливаясь краской. Кажется, Робер был напуган не меньше Марселя. И это, конечно, сработало. Каждая запертая под замком паники эмоция освобождалась – страх отступал, уступая иным, куда более приятным и понятным чувствам, ночью так сильно обострившимся: он ведь в самом деле не был так уж пьян вчера. Не настолько, чтобы себя не контролировать. Значит, хотел. Значит, и правда чувствовал. Думал ли о чем-то подобном раньше? На этот вопрос у Марселя ответа не было. Хотел бы продолжить? Тут все зависело не от него одного. К слову, об Эпинэ. Марсель надеялся, что тот не напился до беспамятства. Иначе будет неинтересно. Придется делать вид, что ничего не было, что это случайность, что.... — Марсель... —  его голос после сна всегда такой хриплый? Довольно мужественно. Марсель не сумел проконтролировать собственное выражение лица, губы растянулись в, страшно представить, умиленной улыбке. Робер же от него отшатнулся. Марсель философски подумал: ну, не вскочил, уже хорошо. Хотя, может, просто стеснялся наготы? Стоило проверить. Назло реакции Робера и собственной — все еще удивленной, недоверчивой -он протянул руку и коснулся его щеки. Щека у Робера не была гладкой и, более того, вообще не ощущалась так, как женская: острая, совершенно не мягкая, но... Ее хотелось потрогать, огладить, наверное, даже поцеловать. Он до поры спрятал этот порыв и переместил ладонь к уху. Заправил за них прядки волос и, увидев, как Робер закрыл глаза и прильнул к его руке, ухватил его за затылок. — Робер, — голос у самого вдруг не то сорвался, не то дал петуха, — вы ведь тоже этого хотели, правда? Тот молчал, впрочем, не пытаясь больше отстраниться. Время, казалось, замерло, позволяя Роберу принять решение, а, может, это Марсель никуда не торопился, получая удовольствие от происходящего. Сонный, чуть напуганный, напряженный до последней мышцы, Робер Эпинэ Марселю казался почти совершенным, и он поймал себя на мысли, что расстроится, если все закончится не начавшись. Сердце, так редко дающее о себе знать болью не легкой и радостной, а тяжелой, тоскливой и напуганной, сейчас словно восполняло пробел. Что, если Робер не согласится? Вдруг не захочет? Марселю совершенно не нравилось, что его это пугало. Уязвленная гордость или внезапно проснувшееся по отношению к повелителю Молний собственничество — не важно, он от своего не отступится. Марсель только и сумел осознать, что перебирает короткие, на эсператистский манер остриженные волосы. — Марсель, я... Мы... — Не нагрешили больше обычного. И, если вас интересует мое мнение, я считаю, что вам необходимо такое повторять как можно чаще. — Почему? — не понял Робер. Марсель картинно вздохнул. — Подвиньтесь ко мне. Робер не сдвинулся с места, и Марсель слегка надавил пальцами ему на затылок. — Ну же, поздно строить из себя невинность. Вы не сбежали, как только проснулись, а значит, вам достаточно понравилось, и вы достаточно храбры, чтобы это признать. Марсель бил наугад, но, кажется, попал. Робер чуть приподнялся на руке, оглядывая Марселя, а затем придвинулся вплотную к его боку, делясь теплом и запуская по телу приятную дрожь. — Умница, — Марсель укорил себя за фамильярность, но тут же расслабился — после того, что между ними было ночью, он имел право на глупые прозвища. Хотя бы в постели. Робер вдруг поднял свободную руку и на секунду замер — то ли не зная, опустить ее обратно себе на бок или принять более удобную позу, обняв Марселя.  Когда приятная тяжесть опустилась ему на живот, Марсель мысленно возликовал. — Вы так улыбаетесь, что у меня просто не получается жалеть, — тихо сказал Эпинэ. — А вы хотите? Ну, жалеть? Не много ли поводов для печали? — Марсель переплел их пальцы и совершенно беззаботно поднял сплетенные руки вверх. — Хотите, я буду вашим поводом для радости? Он не ждал ответа, бессовестно флиртуя, а потому тихий смех вперемешку с невесомыми поцелуями в плечо и шею, стали для него приятным сюрпризом. — Вы и так можете? —  он откровенно дразнил, а потому, ощутив лёгкий укус, только рассмеялся. Любопытство еще никогда его не подводило, и, Марсель надеялся, не подведёт и дальше — уж очень с неожиданной стороны открылся ему Робер Эпинэ.