Всё, кроме любви

Юля всё ещё сидит на полу прижавшись спиной к стене. Пальцы дрожат, дыхание сбивается, но то что происходит с ней сейчас уже не назвать истерикой. Скорее остаточный рефлекс: тихие всхлипы, придыхания, и кромешная тьма, пустота. Нина молчит какое-то время, крепко обнимая брюнетку за плечи. Когда ее тело перестает содрогаться и она наконец успокаивается, Нина тихо задает вопрос. — Выплакалась? Юля не отвечает. Только шмыгает носом и сильнее утыкается в ладони. — Ну и дура, — без злобы, почти устало отвечает блондинка. Семенова дергается, поднимает на неё глаза — покрасневшие, злые. — Спасибо, Нин. Очень поддержала. — А я тебя не поддерживаю. Я тебя в чувство привожу. Дубровская садится рядом, опирается спиной о стену, вытягивает ноги в проход и поворачивается к брюнетке. — Ты думаешь, он сейчас что делает? Юля криво усмехается. — Да мне плевать. — Врёшь. Он сейчас сидит и переваривает. И знаешь, что самое противное? Семенова вопросительно смотрит на коллегу заплаканными глазами. — То, что если он придет к тебе ночью снова, ты как дура поплывешь. — Не поплыву. — Поплывёшь. Ты уже год плывешь. Нина отворачивается к окну, потирая руками колени. Юля смотрит на нее спокойно, вопросительно. — И что ты предлагаешь? — глухо спрашивает, вытирая остатки слез. Дубровская чуть наклоняется к ней, голос становится тише, характернее, кажется, даже какой то азарт в нем читается. — Хочешь, чтобы его перекосило? Стань равнодушной. Семенова морщится. — Я не умею. К кому, к кому… Но не к Куликову. — Научишься. — коротко отвечает не желая аргументировать и разводить полемику — На работе он тебе никто. Вообще. Пустое место. Сергей Анатольевич, скальпель, зажим, до свидания. Юля смотрит в одну точку. — А если не получится? — Получится. — Нина усмехается. — У тебя выбора нет. Ты либо сейчас себя соберёшь, либо он тебя до конца дожрёт. Семенова закрывает глаза. Глубоко вдыхает. — Нин… — М? Гинеколог долго молчит, слишком долго. Тот факт, что она должна произнести это вслух — кажется глупой первоапрельской шуткой. — У меня… задержка. Нина сначала не реагирует. Как будто не сразу понимает. — В смысле? Юля отвечает тихо, почти шёпотом: — В прямом, Нин. Тишина становится тяжелой. Дубровская выдыхает сквозь зубы, проводит ладонью по лицу. — Вот это, конечно… — она качает головой. — Красиво зашли. Юля нервно усмехается, но глаза снова блестят. — Я ещё не делала тест. — Сделаешь. — А если… Если там что-то есть? — Юль. — Нина резко перебивает. — Давай без «если бы да кабы». По факту будем думать. Брюнетка кивает, но видно — она явно расстроена даже от мысли, что эта глупость может оказаться реальностью. Дубровская толкает её плечом. — Эй. Слышишь меня? — Слышу. — Значит так. Нина встаёт, протягивает ей руку. — Сейчас ты встаёшь, умываешься, и выходишь отсюда как будто ничего не было. Юля смотрит на её руку пару секунд, и потом всё-таки берётся. — И запомни, — добавляет блондинка уже у двери, — чем тебе больнее, тем спокойнее ты должна выглядеть. Семенова коротко кивает, и впервые за последние пару часов не плачет.

***

Через 40 минут у Юлии Геннадьевны была назначена плановая операция — аборт. И кто его знает, судьба так распорядилась, Павлова, или сам Куликов, но Сережу поставили ассистировать на ее операции. Юля поняла это только тогда, когда вошла в операционную и увидела его возле стола. — Черт… — протяжно, почти взвывая протянула Семенова. — Он же уехал час назад домой со своей Светой. Какого черта он здесь делает? — Отвез жену домой и вернулся на работу. — Нина хмыкает, натягивая фальшивую улыбку — Ответственный. Юля вздыхает. — Помнишь мои слова? Заморозь его, пусть аж зубы застучат от холода. — Дубровская подмигивает, надевает маску, и проходит в операционную. Семенова молча моет руки, представляя что ожидает ее ближайший час. Конкретно на этой операции, почему то, свет до боли слепит. Юля моргает, привыкая, и на секунду задерживает дыхание под маской. Воздух кажется тяжёлым, густым, будто его не хватает уже сейчас, ещё до начала. — Давление в норме, — доносится откуда-то сбоку. Юля кивает едва заметно, уже стоя у стола. Пальцы чуть сжимаются от попытки собраться. — Начинаем. Голос ровный, спокойный, внешне, она держит пари — выглядит совершенно невозмутимо. Но лишь когда вытягивает руку за инструментом — на секунду замирает, ведь знает, кто к ней сейчас прикоснется. Куликов передает скальпель. Короткое, почти незаметное касание, но его хватает, чтобы внутри всё неприятно сжалось. Юля резко перехватывает инструмент и отдёргивает руку, словно обожглась, не меньше. Плечи напрягаются, она невольно разминает шею, но не кидает ни единого взгляда в его сторону. Движение за движением, разрез за разрезом, Юля никогда не нервничала на таких операциях. Да что уж там, она даже своей родной дочери делала аборт не поведя глазом. Но конкретно в этой ситуации ей хочется сбежать, скрыться. Мысль одна — если ее задержка как глупая шутка окажется правдой, ей придется поменяться с пациенткой местами. «У меня задержка.» Мысль всплывает так резко, что Юля на секунду перестаёт слышать всё вокруг. Сердце делает тяжёлый удар. Потом ещё один. — Зажим. Голос чуть ниже, чем обычно. Куликов подаёт инструмент не сразу. На долю секунды задерживает. — Как скажете, Юлия Геннадьевна, — тихо, с едва уловимой усмешкой в голосе. — Сегодня вы особенно… официальны. Она берёт зажим не глядя. Пальцы чуть сильнее сжимают металл. — Работайте, Сергей Анатольевич. — отрезает сухо, а он едва слышно хмыкает. — Так точно. Юля делает следующее точное, четкое, рутинное и до тошноты знакомое движение. «А если там уже кто-то есть?» Юля резко втягивает воздух через маску. Становится слишком душно. — Отсос. Нина подаёт инструмент и всматривается в Семенову. Головой то понимает, что как бы Юля не старалась показать хладнокровность, все идет далеко не по плану. Она работает дальше, но внутри всё начинает расползаться. Образы лезут сами. Стол, свет, те же лампы, инструменты, только если тест положительный, то на этом столе будет лежать она. Лежать, и избавляться от ребенка Куликова. А Света выносит его, и у него будет самый лучший отец. А Семеновой снова не повезет. — Юль… — тихо, почти под дыхание кидает Куликов. Она замирает на секунду. — Не разговаривайте во время операции. — голос жесткий, но в нем уже есть трещина. Куликов наклоняется ближе. — А ты всегда такая правильная, когда убегаешь от меня? — спрашивает вполголоса, только для неё. Юля стискивает зубы. Скальпель в пальцах чуть сильнее врезается в стерильную перчатку. — Я не убегаю. — Ну да, — тихо усмехается он. — Ты просто делаешь вид, что меня не существует. Она резко делает движение, надрез чуть резче, чем нужно. — Аккуратнее, — Куликов обращает внимание на случившееся и парирует сразу же, уже без усмешки. Юля замирает. Сердце начинает колотиться быстрее, громче, сильнее. «Скоро и мне будут делать эту чертову операцию» Эта мысль, не покидающая ее ни на одну секунду, не приходит, а бьет поддых. Семенова на секунду теряет фокус. Картинка плывёт, этот отвратительный свет становится еще ярче и буквально режет глаза. — Салфетку. — говорит она, но голос уже не такой уверенный. Нина протягивает то что брюнетка просила, она берет, и вдруг осознает, что не чувствует пальцев. — Ты бледная — Куликов смотрит внимательно, переживает. Говорит уже без всяких подколов. — Всё нормально. Она продолжает через силу, через нарастающий в голове гул, через тошноту подступающую к горлу. Перед глазами снова плывут картинки. Дыхание сбивается. Семенова старается проморгаться, но ничего не выходит. — Завершаем… — говорит она, но сама слышит, как плывёт её голос. — Юля. Он впервые говорит её имя нормально, без подколов, игры и иронии, и это почему то добивает сильнее всего. Она делает шаг назад, и не чувствует мира под ногами. Куликов резко перехватывает её за локоть. — Ты куда? Юля пытается вдохнуть, но не получается, воздуха совсем нет. — Я… Я закончила операцию. Шов доделает ординатор. Молодой парень, недавно устроившийся сюда работать, и пришедший на операцию просто посмотреть, загорается благодарностью. — Конечно, я зашью! Спасибо! Юля кивает, выходит в предоперационную и с силой стягивает с себя халат, шапочку, и маску. За ней выходит Дубровская.