Сорняк

Гладкие белые черепа. Красная липкая кровь. А что ещё нужно в этом чёртовом колодце? На самом дне сопляка. Сукуна перекидывает ногу на ногу, поправляет полы кимоно. Здесь — хорошо. Время спиралью сворачивается где-то над головой, а сам Сукуна — вне времени. Оно давно потеряло свою власть. Его оковы просто превратились в рыжую пыль. Сукуна не устанет сидеть здесь, в тёмной тишине. Не устанет ждать. Потому что всё равно всё будет так, как он хочет. И словно в насмешку взгляд падает туда — на границу между его и чужим. Сукуна тяжело вздыхает. Опять этот сорняк. Белые лепестки отражают скудный свет пещеры. Такие же белые, как черепа. Можно вырвать с корнем — там и корня-то толком нет, — но не поможет. Можно утащить на дно, под трон, залить кровью, стереть в пыль. И всё равно не поможет. Сукуна уже допытывал сопляка. Но тот только кинул на цветок вопросительный взгляд и продолжил свою бестолковщину. Слепая вера гаснет, не удостоенная даже эхом. Сукуна морщится, словно навязчивый голос звучит прямо здесь — над ухом. Такой же неприятный, как биение мошки о стекло. Но Сукуна точно знает — скоро всё прекратится. Потому что все мошки однажды разбиваются. Сопляк читается насквозь, и это до скуки просто. Чтобы он был счастлив, всего-то и нужно — мира во всём мире, чтоб ни одного трупа, ни одного проклятья. Эта закольцованность на справедливости, этот якорь к деду. И каждый раз — удар о стекло. Сукуна радуется, видя, как стираются тонкие крылья. Но вместе с его радостью растёт и гадкий сорняк. Воняет даже издалека. Мерзкий аромат — Сукуна никогда не любил цветов. Что толку в этой красоте, если её может любой затоптать? А время идёт. Играет на руку — и вот, наконец, Сукуна срывает джекпот. Сражается с Макорой. Полгорода в пыль — ну и что? Ну и что. «Эй, сопляк. Хорошенько насладись зрелищем». Эти надрывные рыдания долетают даже сюда. При желании можно не слушать. Сукуна тянется к цветку. Опускает плечи, выдыхает. Сминает бутон в ладони, почти не надавливая. А тот чернеет тут же, от середины и к краям. Рассыпается в пепел. Будоражит ровную гладь — два круга от центра. И всё. Сопляк мечет проклятиями, роет землю до крови. Лежит на земле, вытирая сопли и слёзы. Сукуна вытирает руку о кимоно, стряхивает пыльный пепел. Идёт к трону, впитывая чужое отчаяние. Кровь на полу становится багрянее. Сукуна оборачивается лишь раз, недовольный собственным же сомнением. Но он прав — треклятый сорняк больше не вырастает. Сукуна улыбается машинально. Истекает время маленькой мошки. Разбилась в кровь, а на стекле ни царапинки. Предсказуемо. Сукуна продолжает смотреть туда — на стык его и чужого. Да. Больше не побеспокоит. Рыдания эхом прокатываются по глади, и Сукуна опускается ниже, глубже. Колодец почти без дна — не испить, не иссушить. В тишине не лязгают цепи времени. Сукуна проводит пальцем по кимоно, по тонкой серой полоске. Ни красоты в ней, ни былой надежды. Только гарью воняет. По ровной глади — мелкая рябь. Белые черепа крошатся от шагов. На стыке — пустота. В тишине только призрак — скрип ржавых цепей. Сукуна закрывает глаза, машинально улыбаясь. Удерживает этот оскал, не даёт ослабнуть. Проклятый сорняк.