ménage à trois

У Ильи Озолина мир окрашен в чёрно-белый — цвет французского арт-хаус кино. Или отсутствие цвета? У Миши Кострецова мир зелёный в оранжевую полоску. Или в кружочек? Мир Сони окрашен Ильёй и Мишей. Не слишком слащаво? Во французском, говорит Илья, три буквы дают один звук. Как в русской, кивает Миша, альтернативной комедии. И улыбается. Сдержанно-красивой — советский он такой, советский, — улыбкой. В русской альтернативной комедии один звук дают три человека. Соня, когда одна, не читается. Не звучит — как s на конце слов. Там вообще много всего не читается, но Соне нравится сравнивать себя именно с s. Соне иногда кажется — убери её, эту s-ку треклятущую, постоянно про неё все забывают, — и не изменится ничего. И не заметит никто. Миша, Миша заметит. И Илья. Соня много чего не знает и почти во всём не уверена. Но в душном баре где-то в междугаражье Москвы Соня понимает: они втроём колдовать умеют. Пацаны — с гитарами, Соня — с фотиком. Илья и Миша запрыгивают на столы — гитары в руках, синхронизированная анархия в голове, — а Соня стоит, смотрит и слушает — телефон в руке, улыбка на лице, — как голоса Миши и Ильи сливаются. Дают один звук, как e и u в слове fleur — во французском много какие две буквы дают один звук, но Соне нравится сравнивать их именно с e и u. Илья заболел французским в универе, Миша заболел Озолиным в 22 комиках, а Соня будто всю жизнь только их двоих и ждала — всё-таки слащаво, слащаво. Запланированный и контролируемый хаос перерастает во что-то большее: они вваливаются в квартиру — кого-то из них троих, кто сейчас вспомнит, — пьяные собственными молодостью и безумием — такие мы, конечно, альтернативные, даже в сексуальных предпочтениях, — они валятся на кровать, одетые и взволнованные, — Соня в центре, парни по краям, — кровати не хватает на них троих, как памяти в телефоне Сони, s между гласными, говорит Илья, даёт звук z: causer — причина, Соня громко сглатывает и думает, что нет, метафора идёт к чёрту, ведь если парни гласные, а она согласная — и шутки тут не будет, — то дать один звук они никак не могут, — парни двигаются к Соне — или друг к другу? На следующий день Соня просыпается от пения Ильи, бренчания гитары и смеха Миши. Последний шанс, выпиватель воды, Идущий вниз с четверга до среды, Живущий за стеной секретной слюды — Миша из города скрипящих статуй В метро по дороге домой Соня гуглит песни с упоминанием имени Соня. Ей не нравится ни одна. Какие вообще есть известные Сони? Только Мармеладова — а с ней обе ассоциации странные — публичный дом и баттл-рэп, и не знаешь ведь, что хуже. Следующие несколько лет днём Соня слушает подкасты — ну а кто в наши дни хочет допустить у себя возникновение мыслей? даже на несколько бесед про полиаморию натыкается, — а ночами слушает дыхание Миши и Ильи и с испуганной улыбкой думает о том, что скажут её родители, если узнают — к такой отсылке на Мармеладову она точно не готова. Стоны Ильи и Миши сливаются в один, и Соня — молча, ведь s слышна между буквами, а не когда она в конце слова, — тянется рукой под одеяло, всё-таки её мир окрашен Озолиным и Кострецовым, так что, когда свадьба, женишки. — А как называют девушку-куколда? — спрашивает однажды Соня. Ей нравится каждый их разговор превращать в подкаст-несколькоминутку. — Девушку, которая встречается с куколдом? — переспрашивает Миша. — Нет, через дефис, — говорит Соня. — Неужели это было ради «куколдесса — куколдка — куколдыня»? — закатывает глаза Илья, и Миша, в лучших традициях плохих, но популярных импровизационных шоу, тут же подхватывает: — Куколарбуз! Соня смелеет и кричит: — Озолин бездарность! Кострецов, — пытается сдержать смех от перекосившегося лица Ильи, — такой же, только менее раздражающий! — Артур Чапарян и двадцать одна его копия! — продолжает Соня цитировать комментаторов. — Никогда больше их не зовите! Футуристы. Они наверное футуристы. Или представляющие себя футуристами бездарности. А может, футуристы тоже были бездарностями, тогда ещё лучше. Илья уезжает ни слова не сказав. Внутри Миши что-то умирает, но он продолжает выступать — должен ведь называть себя комиком несмешным, непопулярным, но опытным — и целовать Соню. А Соне кровать — та же самая, что и в тот, их первый раз, та же самая, что все эти три года, ведь делить одну квартиру на троих удобно и дёшево, а вот одну на троих жизнь уже сложнее, оказывается, — кажется широкой и пустой. Илья уезжает и ломает что-то в их фонетике — никто теперь не знает, какие действуют правила, но все продолжают — чисто автоматически. Илья возвращается тоже молча. После своей альтернативной эмиграции он будто уменьшается в размерах, и по какой-то причине именно сейчас Миша ощущает разделяющие их шесть лет. Миша может и подустал — это если цензурно выражаться, — но кому вообще нужны монологи об ответственности — правила для Озолина существуют только во французском, Озолин — это путь, которым он идёт. А Соня разделяющие её и Илью три года совсем не чувствует — ведь возраст каждого их них варьируется от 8 до 80 и меняется за секунду. Просто теперь ей менее страшно. Просто теперь они снова сходят с ума вместе. Долгими ночами Миша и Соня целуют запавшие щёки Ильи — до его отъезда aka самого странного перформанса они каждый день менялись местами, но на этот раз Илья спит между ними почти месяц. Слащаво. Миша поёт Арию Мистера Икс — да когда он уже запишет сольник? талантливый ведь такой, талантливый, так старается, — Илья вслух читает Лермонтова — его опять не поймут, его опять обругают комментаторы, думает Соня, женишки-актёры — горе в семье, думает Соня. И достаёт фотоаппарат.