Through the night | Сквозь ночь

      За приоткрытым боковым окном ехавшего на автопилоте танка шумела тысячами колёс и гусениц позади дорога, бесконечная трасса, мелькавшая на бешеной скорости. Ни единой души — лишь бескрайние прерии, чью ковыль колыхал вольный ветер. Спасся ли кто-то ещё помимо них и той одной восьмой части населения Нью-Йорка, что оказалась посообразительней, половчей да и просто повезучей остальной? Донни мимоходом задавался этим вопросом на протяжении всего этого времени.       Вопросом, на который прежде он дал бы ответ, рассчитанный по его любимой теории вероятности. По той самой теории, к которой он прежде всегда обращался.       И которая вдруг перестала быть ему подругой.       Ему — и всем, кто был вместе с ним...       Донни привалился к рулю, переводя свой осоловелый, едва ли что-то уже понимающий взгляд с бокового окна на лобовое стекло. Дорога уходила по бокам далеко за спину и там исчезала. Он потёр переносицу, больше, скорее, с целью прикрыть глаза, хоть ненадолго, хоть на пять секунд.       Одиннадцать дней. Одиннадцать дней вечного пути.       Одиннадцать дней, как он забыл сон.       Одиннадцать дней, как небо несло им теперь смерть.       Одиннадцать дней вечной погони и страха...       Он отпил из своего термоса кофе; безвкусная горечь сразу же наполнила рот. Мельком глянул на весёлую глянцевую наклеечку на стене сбоку от себя, тускло бликовавшую в синей полутьме. Сказать честно? Она ему очень нравилась. Мало того, что она была яркой, со смешной, беспечной надписью, так ещё и по-детски мультяшной и до невозможности милой. Донни, когда заприметил её в каком-то магазине пару лет назад, как ни крепился, не смог пройти мимо неё. Он сам её и лепил сюда на стенку, делая при этом усердный вид, что не слышит издевательств Лео под самым своим ухом.       Но сейчас она выглядела, как самая жестокая и бессердечная издёвка, резала душу на протяжении всего этого времени, как кинжалом, каждый раз, когда он на неё смотрел.       Неосознанно Донни потянулся к наклейке и стал её отколупывать. Подцепив наконец один уголок, он дёрнул её на себя, но оторвал лишь её половину.       «Упрямая наклеечка...» — мелькнула в голове мысль, когда он пытался доотколупывать оставшуюся часть, но та напрочь отказывалась расставаться со стеной.       В конце-концов, Донни махнул на неё рукой. Скомкал тот ошмёток, что удалось оторвать, и хотел было кинуть его в мусорку, что стояла рядом, но в самый последний момент передумал. Он поднял взгляд на боковое окно, посмотрел в щель — и кинул комочек туда. Тот моментально скрылся из поля зрения.       Сразу же стало как-то спокойнее, как если бы камень, многотонная гора свалилась с души. Донни устало опёрся локтём на свободный участок на пульте управления и подпёр висок кулаком.       Спать... Он хочет спать...       Кто бы только знал, как сильно он хочет спать...       Но нельзя. Он должен следить за всем. Он должен всё контролировать.       Ведь даже если он поручит это своим машинам и камерам, он всё равно не услышит сигнализации, если вдруг что-то произойдёт...       Тяжёлые веки давили на глаза. Пустота размеренно дышала в сердце, и Донни казалось, будто в нём сгорело всё. Сгорели эмоции, сгорела личность,       сгорела душа.       И что он больше ничего не чувствует, кроме этой самой пустоты, безротой, безглазой и безухой.       А вернее, изначально он лишь начал тлеть, потихоньку лишаясь своего прежнего я. Начал идти трещинами, ломаясь.       А сгорел же тогда, когда на него внезапно свалился весь груз, что прежде нёс на себе Раф...       «Что ж ты так?...»       Из-за спины доносилось хриплое прерывистое дыхание. Взглядом Донни зацепился за банку, стоявшую поодаль, в полутени; на самом её дне еле заметно фосфоресцировал во мраке мутаген. Это был подарок Драксума — от всей души и просто так сделанный им.       Но ключевое слово здесь — «был», по крайней мере, ещё неделю назад...       Под рукой — снова шерсть. Донни снова ощущал её, пушистую, кое-где мокрую. На ладони оставался влажный след, а в нос бил металлический, солёный запах. Плечи обдавало жаром. Он снова видит, как перед глазами мерцает алый. Снова чувствует, как вены, только что пульсировавшие под кожей, были неподвижны.       Как это странно, почти безумно и сюрреалистично сочетается с теплом бездыханного тела в руках.       — Состояние здоровья пациента ухудшается, — внезапно раздавшийся шёпот под самым ухом заставил Донни резко дёрнуться. Он моргнул, этим движением стирая остатки миража, что только что был перед его глазами.       Он всё-таки заснул? Видимо, да. Провалился в полудрёму. Непозволительно...       — Сильно понизилось артериальное давление, появилась ярко выраженная брадикардия и брадипноэ, а сердце достигло таких размеров, что уже начинет сдавливать собой лёгкие и окружающие ткани, и оно продолжает расти, — отрапортовал Шеллдон. — Исходя из анализа показателей приборов, пациент в самое ближайшее время может впасть в кому.       — В кому... — повторил Донни так же шёпотом. С силой протёр лицо рукой и снова моргнул. — В кому?... — повторил вновь, но в голосе теперь отчётливее зазвучала попытка вникнуть в смысл этих слов.       — Что будем делать? — спросил Шеллдон.       Донни обвёл расфокусированным взглядом предметы вокруг, на секунду остановившись на неизменно бодрых и ярких глазах своего робота.       — Пока наблюдаем, — наконец, вынес вердикт. — Если будет становиться ещё хуже... — он замолчал.       Шеллдон терпеливо ждал продолжения.       — Тогда?       — Тогда...       Донни попытался представить себе этот худший сценарий течения этой внештатной болезни и придумать её решение. Честно попытался, и даже — не один раз. И каждый раз мысли расползались во всё стороны, едва лишь он пытался их собрать в одну кучу.       Танк плавно развернулся; перед глазами мелькнул и ушёл вбок указатель. Мучительно сладко качнуло в сон. Боже, как он хочет спать...       — Ну так? — аккуратно напомнил, так и не дождавшись ответа, Шеллдон.       — Я не знаю, — закрыв лицо рукой, выдохнул Донни. — Подумай сам, пожалуйста. Сделай мне одолжение.       Больше не последовало ни слова. Слухом он уловил удаляющееся, еле слышное жужжание.       Оцепенение сковывало тело и разум. Донни пробежался взглядом вокруг и потянулся к термосу с кофе. Но когда он начал было привычным движением пытаться открутить с него крышку, он понял, что так и не закрутил её тогда.       «Чёрт...»       Разочарованно-отрешённо Донни поставил термос на место, уже даже не закрывая его — какой смысл? Кофе уже давным-давно остыл, запылился, поди и засорился даже, и пить он его уже всё равно не будет. Только выливать и делать... А, нет, не новый. Это же был его последний кофе...       «И таблеток кофеина, конечно же, нету тоже», — с изгибом губ, как бы говорившим: «Ну-ну, как же может быть ещё иначе?...» — отметил Донни.       И, защёлкнув аптечку, он убрал её обратно под кресло.       Трасса проносилась перед глазами. Чернильно-чёрное небо едва заметно светлело. Техно-наруч услужливо показывал четвёртый час. За спиной — замиравшее тяжёлое дыхание и неизменное сопение. Рассеянным взглядом Донни, привалившись на руль, почти лёгши на него, следил за тем, как на фоне первых голубоватых отблесков рассвета начинают выделяться далёкие горные пики. Он всё просчитал. Всё перепроверил несколько раз.       Уж теперь-то ошибки не должно быть...       Перед мысленным взором раскидывался простор полузаброшенный, бескрайний, будто космос, и безмятежный, как небесное царство. Роса блестела миллионами алмазов на трепетной траве, склонившей свою голову под локонами наклонившейся к ней ночи. Из полуразомкнутого рта невольно вырвался смешок, а губы сами растянулись в слабой кривой улыбке. Ещё немного, ещё немного — и именно там будет новая жизнь...       Новая жизнь...       Новая жизнь...       Новая жизнь...       ...новая жизнь...