Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Я стоял на крыльце, вдыхая тяжелый, пропитанный угольной гарью и едкой кислятиной красильных цехов воздух, который местные жители давно перестали замечать, воспринимая его как естественную газовую среду своего обитания. Паучья улица — или, как она официально значилась на погнутых ржавых табличках, Spinner’s Street — медленно, но неумолимо задыхалась, словно выброшенная на берег рыба, жадно хватающая ртом остатки уходящей эпохи британского индустриального бума. Эта магистраль упадка плавно перетекала в наш Spinner’s End, короткий Паучий тупик, где в годы, предшествовавшие моему появлению в этом времени, название еще несло в себе гордость ремесла прядильщиков, чьи фабрики гудели по ночам вдоль извилистого русла реки Альд. Но теперь, к середине 1964 года, язык рабочего класса безжалостно обнажил второй смысл этого корня. Английское слово «spinner» означало не только прядильщика, но и паука*. Именно такая метафора теперь идеально подходила месту, где люди, придавленные нищетой и надвигающейся безработицей, жили словно пауки по темным углам, тихо и нескладно ожидая конца. Ожидания, лишенного всякой надежды. Фабричные корпуса на горизонте стояли наполовину заброшенными, слепо зияя выбитыми стеклами, а женщины, составлявшие теперь большинство рабочих смен на уцелевших предприятиях, возвращались домой с неестественно согнутыми спинами. Я провожал их взглядом, отмечая въевшийся в трещины ладоней несмываемый химический пигмент, ставший своеобразным клеймом принадлежности к социальному дну Коукворта. Само пространство тупика казалось выцветшим, лишенным ярких красок, отчего моя темная кожа — наследие Тобиаса, прочно привязавшее меня к статусу изгоя еще до того, как я научился внятно говорить, — смотрелась здесь чужеродным, раздражающим пятном на фоне бесконечного серого кирпича. Мои вылазки за пределы двора планировались как военные операции и проходили предельно осторожно. Сначала я освоил радиус в несколько соседних домов, чувствуя, как быстро устают и начинают дрожать от напряжения короткие детские ноги, каждый раз дотошно фиксируя маршруты отступления, а затем начал расширять эту невидимую сеть. Эйлин поначалу пыталась выходить следом, нервно кутаясь в свою перешитую из старья кофту и бросая затравленные взгляды по сторонам. Но вскоре она просто перестала переступать порог. Я видел через пыльное стекло, как она замирает у кухонного окна, смаргивая усталость. Я не убегал, не лез в уличные драки, всегда держался в пределах видимости и возвращался сам. Эта моя недетская предсказуемость стала для нее удобным спасительным якорем. Одним из немногих способов, которым я, не произнося ни слова, облегчал ее невыносимое существование, позволяя ей выкраивать драгоценные минуты тишины в нашем промерзшем доме. Мы оба делали вид, что так и должно быть. Моя работа, которую я с одержимым упорством вел во время этих ежедневных вылазок, носила сугубо аналитический характер, жестоко контрастируя с тем жалким, физически уязвимым состоянием, в котором я находился. Пока мои короткие, тонкие ноги в стоптанных, явно доставшихся «с чужого плеча» ботинках мерили неровный асфальт Паучьей улицы, мозг педантично, слой за слоем, выстраивал внутреннюю карту этого угасающего микрокосма. Это была не географическая схема с указанием поворотов и тупиков, в которой я не нуждался, а подробнейшая социальная топография, где каждый кирпичный фасад скрывал свой уровень потенциальной угрозы. Я фиксировал всё. В третьем доме от нашего обитал мистер Эллиот — грузный, вечно помятый рабочий, который пил примерно так же беспробудно, как и Тобиас, но делал это тише, предпочитая глухое, апатичное забытье агрессивным вспышкам моего отца. От него пахло пивом, немытым телом и безнадежностью, а не острой, взрывоопасной яростью, и этот запах служил для меня маркером пониженной опасности. Его можно было вычеркнуть из списка приоритетных угроз. На углу, за невысокой, покосившейся оградой, держала оборону пожилая миссис Харкер, чьей главной ценностью в этом царстве фабричной копоти был крошечный, но фанатично ухоженный огород за задней стеной дома. Если позволяло скупое ланкаширское лето, там вызревали морковь и лук, иногда горошек и редис, завязываясь в жирной, плотной земле. Сама хозяйка выходила на улицу редко, кутаясь в безразмерную серую шаль, и смотрела на прохожих сквозь мутные стекла очков с мрачным, немигающим подозрением. Я быстро понял, что этот колючий взгляд не имел никакого отношения лично ко мне или цвету моей кожи. Она ненавидела всех одинаково. Это ровное, универсальное недоверие ко всему живому делало её поведение абсолютно предсказуемым, а значит — безопасным для моего планирования. Гораздо большего внимания требовала семья Уоллесов, чьи окна смотрели на наш дом прямо через дорогу. Трое сыновей школьного возраста представляли собой классическую, первобытную иерархию уличной стаи, которую мне, заключенному в теле четырехлетнего слабака, приходилось изучать с безопасного расстояния. Я прятался за ржавыми мусорными баками, чувствуя, как ледяной ветер пробирается под тонкую куртку, а худые колени сводит судорогой от долгого сидения на корточках, но продолжал наблюдать. Билли, старший из братцев Уоллес, транслировал немотивированную, бьющую через край агрессию подростка, которому некуда девать растущую силу в тесных стенах Коукворта. Средний братец Марк предпочитал сохранять нейтралитет, если это не грозило ему проблемами, а младший Джонни послушно копировал повадки старшего, превращаясь в слепое орудие чужой злобы. Я просчитывал их маршруты и часы появления на улице с той же тщательностью, с какой сапер изучает минное поле. Это нужно было учитывать каждый раз, когда я спускался с крыльца. Моя социальная база данных пополнялась ежедневно, обрастая мельчайшими, но критически важными деталями. Я запоминал расписание вывоза мусора, фиксируя, в какие дни баки выставляются за ворота, превращаясь в потенциальный источник полезных находок. Я считывал паттерны соседских приветствий, мысленно сортируя взрослых на тех, кто кивал сквозь зубы, тех, кто демонстративно отворачивался, и тех, кто смотрел в упор, не размыкая губ. Последняя категория представляла для меня величайший исследовательский интерес: в той гнетущей, вязкой тишине, с которой человек отказывается замечать твое присутствие, всегда содержится гораздо больше чистой, нефильтрованной информации о его подлинных намерениях, чем в любом вежливом бормотании. Расизм в белых рабочих кварталах образца 1964 года не выходил на улицу с громкими манифестами и не размахивал кулаками, по крайней мере, пока дело не касалось пьяных драк у паба. Для меня, чернокожего ребенка, чье само существование казалось местным жителям оскорбительной аномалией, он выглядел иначе. Он выглядел как пауза. Это был взгляд, который длился на долю секунды дольше нейтрального, задерживаясь на моих жестких, темных волосах и смуглой коже с каким-то брезгливым недоумением. Это была мать семейства, которая резко, на полуслове прерывала оживленный разговор с соседкой через забор, когда я проходил мимо, и возобновляла его только после того, как мои шаги стихали в конце улицы. Это была брошенная в спину фраза, произнесенная ровно с той громкостью, чтобы её можно было счесть ослышкой, если тебе вдруг захочется избежать конфликта. Но я не хотел ничего избегать. Какой смысл обижаться на кислоту за то, что она разъедает металл? Я слышал всё, впитывая этот ядовитый социальный фон и аккуратно нанося его на свою внутреннюю карту Коукворта в виде зон отчуждения и опасных пустот, которые следовало учитывать при каждом маневре. Обида требует обманутых ожиданий, а у меня их не было. Историческим фоном для этих ежедневных наблюдений служило неуклонно нарастающее напряжение в самой Британии, где вопросы иммиграции и расовой принадлежности постепенно выползали из душных кухонь в газетные заголовки и предвыборные лозунги. Коукворт находился далеко от столичных манифестаций, но до нас доходили свои, локальные отголоски этого тектонического сдвига. На глухом кирпичном заборе у закрытой красильной фабрики, мимо которого я проходил несколько раз в неделю, появилась криво намалеванная черной краской надпись. Я не воспринимал этот грубый, сочащийся ненавистью призыв как личное оскорбление. Это был просто термометр. Индикатор того, в какую сторону неумолимо движется температура в этом забытом богом районе, данность, которая в моей прошлой жизни считалась перевернутой страницей истории, а теперь стала неотъемлемой частью моего ежедневного маршрута. Сам Паучий тупик был коротким и обрывался внезапно — массивными, наглухо закрытыми воротами бывшего склада, за которыми когда-то хранилось готовое полотно. Теперь там царило глухое запустение, но я облюбовал это место за его странную, гулкую акустику. Стоило мне, маленькому и незаметному, встать вплотную к ржавому металлу ворот, как звуки улицы за спиной приобретали объем, позволяя по малейшему эху вычислять приближение случайного прохожего задолго до его появления в поле зрения. В этом мертвом углу, где кирпичные стены сходились под прямым углом, никто никогда не смотрел — взрослые избегали тупика, считая его бесполезным аппендиксом улицы, а для меня он стал идеальной лабораторией для первых, еще бессловесных опытов по концентрации внимания и изучению пространства, где можно было скрыться от любого взгляда. Дети Паучьей улицы служили самым точным, безупречно откалиброванным зеркалом настроений своих родителей. Дошкольники и младшеклассники, рассредоточенные по соседним дворам, еще не имели собственной, осознанной идеологии, но они с пугающей точностью транслировали то, что впитывали за закрытыми дверями своих домов. Те, чьи матери брезгливо замолкали при моем появлении, никогда не звали меня играть, обходя стороной словно зачумленного. Они прерывали свою возню в пыли, стоило мне приблизиться, и просто смотрели — долго, изучающе, по-взрослому, а затем молча расходились. Открытой, деятельной враждебности пока не было, для нее требовался более обширный словарный запас и подростковая уверенность в безнаказанности, которая придет позже, но абсолютная, непроницаемая стена отчуждения уже была возведена. Они чувствовали мою инаковость инстинктивно, как животные чуют запах озона перед грозой. Как-то раз младший Уоллес, Джонни, подстрекаемый старшим братом, пнул свой грязный резиновый мяч прямо мне в ноги, ожидая классической реакции пятилетки: испуга, слез или неуклюжего бегства. Мяч больно ударил меня по худой голени, оставив грязный след на штанине. Я не вздрогнул. Вместо этого я медленно наклонился, поднял грязную резину и, выпрямившись, посмотрел Джону прямо в глаза. Мой взгляд не был детским — в нем читался сухой, ледяной анализ его действий и абсолютное отсутствие страха. Я шагнул навстречу и молча протянул ему мяч. Уоллес-младший неуверенно переступил с ноги на ногу, его наглая ухмылка сползла, сменившись растерянностью. Он выхватил игрушку из моих рук так, словно обжегся, и поспешно отступил ближе к спасительной калитке своего двора, не в силах объяснить себе, почему этот тощий чернокожий малыш вызывает у него желание оказаться как можно дальше. И эта дистанция, выстроенная на подсознательном страхе перед моей аномальной реакцией, устраивала меня куда больше, чем любая фальшивая попытка уличной интеграции. Параллельно с пошаговым картографированием враждебной уличной среды, я продолжал планомерно выстраивать ту единственную линию обороны, которая обеспечивала мой внутренний тыл — отношения с матерью. В моем положении пытаться достучаться до Эйлин через слова было бы не просто бессмысленно, но и тактически ошибочно, поскольку любые, даже самые логичные и обоснованные доводы из уст четырехлетнего ребенка автоматически фильтровались её измученным сознанием как бессвязный фоновый шум. Поэтому я возводил наш коммуникативный мост исключительно через поведение, превращая свои физические действия в безупречно выверенный, не требующий перевода язык сигналов. Никаких истерик. Это стало первой и самой жесткой директивой, которую мой взрослый разум навязал этому вечно недоедающему, инстинктивно ищущему тепла и защиты телу. Я подавлял естественные детские капризы с той же ледяной безжалостностью, с какой хирург отсекает пораженную гангреной плоть, заставляя себя молча проглатывать пресную, часто подгоревшую овсянку и никогда не тянуть мать за подол в те вечера, когда она без сил опускалась на продавленный кухонный стул. Иногда этот тотальный самоконтроль давался мне ценой искусанных до крови губ и предательски дрожащих от напряжения рук, потому что гормональная и нервная системы ребенка отчаянно бунтовали против такой жесткой эмоциональной депривации. Тело требовало слез, требовало, чтобы его пожалели после того, как я в очередной раз разбил колено о щербатые ступени крыльца. Но разве мог холодный, прагматичный разум из будущего объяснить этим формирующимся нервным узлам, что жалость в нашем доме — это смертельно опасная иллюзия? Но я держал строй. Постепенно я начал внедрять дозированную, тщательно откалиброванную полезность, стараясь не пересекать ту тонкую, невидимую черту, за которой моя взрослая осведомленность стала бы слишком очевидной и пугающей. Я научился по едва уловимому изменению температуры сквозняка, тянущего из-под входной двери, определять, что запасы угля в жестяном ведре у печи подходят к концу. Не дожидаясь, пока дом начнет стремительно выстывать, я тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания, подтаскивал к её ногам увесистый совок, обдирая нежную кожу ладоней о ржавый черенок и пачкаясь в едкой угольной пыли, или просто молча указывал на пустое дно ведра, когда она проходила мимо. Эти мелкие бытовые интервенции я выдавал ровными порциями, регулярно демонстрируя свою способность предвосхищать проблемы до того, как они превратятся в катастрофу. Я становился невидимым, но незаменимым механизмом в её разрушенном быту. Эйлин реагировала на эту поведенческую аномалию с мучительной двойственностью, которую я без труда считывал по её вечно напряженной линии плеч и той особой, прерывистой манере, с которой она теперь передвигалась по кухне — словно боялась спугнуть ту хрупкую тишину, что я ей подарил. Её руки, постоянно красные и отекшие от бесконечных попыток отстирать угольную пыль в ледяной воде, больше не просто суетились; теперь они замирали на полпути к предмету, когда она ловила мой слишком осмысленный взгляд. С одной стороны, я видел, как она шумно выдыхала и бессильно роняла плечи, испытывая колоссальное облегчение: ребенок, который не кричит и не требует дополнительных душевных затрат, был для неё критически важным ресурсом, позволяющим не сойти с ума в выматывающем ожидании пьяных шагов Тобиаса. Но под этой тонкой пленкой неосознанной благодарности стремительно разрасталась темная, невысказанная тревога. Я часто ловил на себе её долгие, застывшие взгляды сквозь пыльное кухонное стекло или из полумрака коридора — взгляды человека, мучительно пытающегося решить уравнение, в котором фатально не сходятся базовые переменные. Четырехлетние дети не следят за расходом угля и не умеют растворяться в тени, когда взрослым плохо. Она это знала. Я это знал. И мы оба предпочли возвести это знание в ранг абсолютного, нерушимого табу. Этот негласный, скрепленный обоюдным страхом перед правдой договор стал железобетонным фундаментом нашего сосуществования на том этапе. Эйлин старательно закрывала глаза на пугающую пропасть, зияющую за моими слишком осмысленными, расчетливыми поступками, предпочитая не задавать вопросов, ответы на которые могли бы вдребезги разбить её и без того искалеченную картину мира. В свою очередь, я скрупулезно дозировал свои проявления самостоятельности, не давая ей реальных поводов для паники и сохраняя ту бледную иллюзию нормальности, от которой в нашем доме остались лишь жалкие ошметки. Она делала вид, что у неё растет обычный, просто очень тихий сын, а я делал вид, что верю в её способность быть матерью. К тому времени, когда вечерние патрулирования превратились для меня в отлаженную рутину, а до неотвратимого начала школы оставались считанные месяцы, улица принесла первый по-настоящему ценный, материальный дивиденд. Во время одной из вылазок на границу Паучьей улицы я привычно, с деловитостью профессионального мародера, заглянул в оцинкованный мусорный бак у ворот зажиточного — по местным меркам — дома. Люди здесь часто выбрасывали вполне функциональные вещи просто потому, что их дети вырастали, а продавать старье соседям считалось ниже достоинства квалифицированных рабочих. На этот раз на дне бака, среди промасленных газет и картофельных очистков, лежала книга: тяжелая, с оторванной картонной обложкой и несколькими вырванными с корнем страницами в середине, но это была настоящая детская энциклопедия. Мои короткие, вечно мерзнущие пальцы вцепились в истрепанный корешок с такой хищной, отчаянной хваткой, словно это был слиток чистого золота, потому что для моего изголодавшегося по структурированной информации разума эта находка стоила в тысячу раз дороже. В тот вечер наш дом погрузился в глухую, напряженную экономию. Тобиас на прошлой неделе устроил безобразную истерику из-за пришедших счетов, и теперь Эйлин панически боялась лишний раз щелкнуть выключателем, предпочитая передвигаться по коридорам наощупь. Я устроился на ледяном полу у окна в крошечной гостиной, где единственный работающий на нашей стороне улицы фонарь отбрасывал сквозь грязное стекло бледный, болезненно-желтый прямоугольник света. Я читал. Не рассматривал яркие картинки, бездумно перелистывая страницы, как это делают обычные пятилетние дети, а вгрызался в текст, строку за строкой, с той пугающей, абсолютной сосредоточенностью, которая свойственна лишь взрослому человеку, дорвавшемуся до нужных данных. Мой мозг жадно впитывал стройную систему знаний, заполняя зияющие лакуны. Эйлин заметила меня поздно вечером, когда бесшумной тенью вышла из кухни, чтобы проверить, почему я до сих пор не в кровати. Я сидел спиной к двери, но по тому, как внезапно оборвался легкий шорох её подошв по линолеуму, а вытянутая тень на выцветших обоях замерла, понял, что она оцепенела. Должно быть, для неё картина, представшая её глазам, выглядела как окончательное крушение последних остатков иллюзий о нормальности: маленький, тощий ребенок сидит в кромешной темноте на голом полу, сжимая в руках найденную на помойке книгу, и читает при тусклом свете уличного фонаря с таким отчужденным, профессиональным видом, словно для него это совершенно естественное занятие. Она стояла невероятно долго. Тишина в комнате стала такой плотной, что в ней вязли звуки моего собственного дыхания. Она не произнесла ни слова, не попыталась отобрать книгу или отправить меня спать. Она просто развернулась и исчезла в темноте коридора. Спустя минуту я услышал, как щелкнула задвижка в ванной. Взвизгнули старые, ржавые трубы, заглушая шум включенной воды, а затем из-за тонкой двери донесся едва различимый, но предельно знакомый мне звук. Она плакала. Это был не истеричный, полный животного ужаса плач, которым она сопровождала скандалы с Тобиасом; это были глухие, сдавленные рыдания человека, чья картина мира только что окончательно треснула по швам. Должен ли я был чувствовать вину за то, что своими действиями целенаправленно добивал её психику? Я не пошел к ней. Не потому, что мне было плевать на её боль, а потому, что взрослая, расчетливая часть моего сознания прекрасно понимала: иногда человеку просто необходимо место, где он может в одиночестве разобраться с тем ужасом, который слишком огромен, чтобы выносить его на свет. Даже при маленьких свидетелях. Особенно при маленьких. Эйлин была достаточно умна, чтобы осознать главное: сын, которого она совершенно не понимает и боится, тем не менее не причиняет ей вреда. Я был, вероятно, первым человеком в её разрушенной жизни, о котором можно было сказать нечто подобное. Я посидел еще несколько минут, вслушиваясь в шум воды, а затем перевернул страницу. Энциклопедия навсегда осталась в моей комнате, и Эйлин ни разу не попыталась заговорить о ней или приказать мне её выбросить. Это стало нашим новым молчаливым пактом о ненападении. Этап первичного сбора данных окончательно зацементировал границы моего нынешнего мира, превратив Паучью улицу из пугающего лабиринта в детально изученный полигон. К своим пяти годам я научился существовать в этом пространстве с грацией тени, ставшей неотъемлемой частью серого ланкаширского пейзажа. Социальная карта была составлена до последнего тупика у заброшенного склада. Люди были классифицированы, их триггеры — изучены, ресурсы — зафиксированы в памяти. Я знал, за какой калиткой прячется злая собака, а за какой — сломленная женщина; знал, у кого можно выменять тишину на мелкую услугу, а кого стоит обходить за милю. Стоя на крыльце в один из тех пронзительно холодных дней, когда иней на кирпичах кажется единственным чистым веществом в этом городе, я подводил внутренний итог первой фазы своей инфильтрации. Мои первоначальные гипотезы, выстроенные в тесноте нашего дома, оказались абсолютно верны. Любой, даже самый незначительный контакт с окружающим миром лишь цементировал мою изоляцию. Стоило мне открыть рот, чтобы ответить на редкий, брошенный из снисхождения вопрос миссис Харкер или отмахнуться от придирок подвыпившего мистера Эллиота, как моя ровная, лишенная детских эмоций интонация и слишком сложный словарный запас мгновенно возводили между нами невидимую стену. Я видел, как вытягиваются их лица, когда четырехлетний ребенок отвечает на вопрос сложными, логически выверенными предложениями вместо ожидаемого лепета. Местные кумушки, перешептываясь за хлипкими заборами, быстро нашли этому удобное объяснение: они списывали мою пугающую взрослость на тлетворное влияние «чокнутой Эйлин», сутками бормочущей над своими книгами. Но этот спасительный для их психики диагноз не делал мою жизнь проще. Скорее, наоборот. В их глазах я был не просто нежелательным отпрыском чернокожего маргинала — я был пугающе неправильным, сломанным механизмом. Соседи избегали меня с удвоенным усердием: мало того, что ублюдок Тобиаса был не того цвета кожи, так он еще и смотрел, и говорил так, словно собирался выпотрошить их души на разделочном столе. Я в последний раз вдохнул морозный, пропахший угольной пылью воздух, чувствуя, как покалывает от холода кончики пальцев. Карта Коукворта была готова, и моя позиция на ней была обозначена предельно четко — абсолютный изгой. Я повернулся и толкнул тяжелую входную дверь, зная, что этот этап успешно завершен. Фундамент был заложен. *Строго говоря, английское слово spinner переводится именно как «прядильщик», а не паук (паук — spider). Но spinner может ассоциироваться с пауком в прямом и переносном смысле как «тот, кто плетет паутину» — web-spinner. Тем лучше это работает в разрезе метафоры.