Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Эта потребность в полностью слепой зоне, не подконтрольной преподавательскому составу, диктовала свои условия, но изучать седьмой этаж я начал далеко не сразу. Отправиться к нужному гобелену целенаправленно на следующий же день означало бы оставить за собой слишком отчётливый, вызывающий ненужные вопросы след. Спешка в замке, где нарисованные обитатели рам отчаянно скучают и с удовольствием запоминают каждое новое лицо, была непозволительной роскошью. Поэтому я растянул подготовку, разбив маршрут на серию разрозненных, не повторяющихся вылазок. Каждое отклонение от привычного графика скрупулезно маскировалось скучной академической повседневностью. Сначала, в середине недели, был подъем на Астрономическую башню ради сверки звездных координат, затем, спустя еще день, — долгий, изматывающий крюк через крыло Чар под предлогом поиска потерянного справочника. И только к вечеру субботы, когда старшекурсники разбрелись по гостиным, а внимание смотрителя сместилось к более шумным нижним ярусам, я плавно вывел свою траекторию к нужному коридору Формальным прикрытием служил поиск несуществующего архивного филиала с атласами, о котором я накануне подчеркнуто громко расспрашивал мадам Пинс. Это была идеальная, заранее подготовленная легенда: первокурсник заблудился, перепутал исчезающие лестницы и теперь вынужден искать дорогу обратно. Если бы меня остановил дежурный префект, этот рассказ прозвучал бы максимально невинно и убедительно. Замок словно поощрял эту маскировку, укутав верхние галереи в стылую, гулкую тишину. Форменные подошвы касались каменных плит почти беззвучно. Тело рефлекторно переключилось на старую, заученную глубокими мышцами моторику, отработанную еще в Коукворте на гнилых ступенях, под которыми обычно спал пьяный Тобиас. Но сейчас этот специфический навык бесшумного скольжения вне осевой линии прохода использовался не от липкого животного страха, а по холодному тактическому расчету. Разница ощущалась физически — как легкое, почти приятное смещение центра тяжести, возвращающее мне полный контроль над ситуацией. Никакого бега. Я останавливался каждые двадцать шагов, искусно отыгрывая роль уставшего школьника, растерянно разглядывающего выцветшие ковры, пока наконец не добрёл до нужного участка стены. Гобелен с танцующими троллями обнаружился именно там, где и диктовала прежняя память — нелепое, кривоватое полотно, поблекшее по краям. Реальная вышивка оказалась куда крупнее и существенно бледнее, чем я предполагал. Тролли были изображены тяжелыми, мрачными, с тупой усталостью в нарисованных глазах, а розовая пачка волшебника-балетмейстера от времени и пыли давно превратилась в грязно-бежевую. Гобелен висел напротив пустого участка стены без дверей и окон — гладкие блоки серого камня просто уходили вверх, к высокому потолку с поперечной дубовой балкой. — Слишком короткие шаги для балета, юноша! — внезапно подал голос вышитый на ткани мужчина в потускневших лосинах и балетном колете, картинно уворачиваясь от дубинки своего неуклюжего партнера по танцу. — И совершенно неподходящая осанка! Вы собьете им весь ритм. Остановившись, я медленно повернул голову к стене. — Меня не интересует ритм ваших троллей, сэр, — ответил я бесстрастным тоном, глядя прямо в вышитые глаза портрета. — Я здесь исключительно ради архитектурных особенностей этой каменной кладки. Варнава моргнул, явно сбитый с толку отсутствием привычной детской реакции или хотя бы испуга, и обиженно отвернулся, получив в следующую секунду весьма реалистичный удар дубинкой по нарисованной голове. Отбросив посторонний шум, я сосредоточился на сплошной стене. Сформулировать намерение оказалось задачей, требующей ювелирной внутренней дисциплины. Три прохода от окна до антикварной напольной вазы и обратно. Мне не нужно было чудесное спасение или тайное укрытие для подростковых страданий. Не «сокровищница», не «тайный арсенал» — слишком жадно и конкретно для первого контакта с неизвестным магическим алгоритмом. Я формулировал предельно сухой, прагматичный запрос: рабочее пространство, идеально тихое место, где меня никто не найдет. Медленно шагая вдоль камня, я намертво прижимал эту мысль к черепной коробке так же, как прижимают тяжелый лист пергамента к столу, чтобы не загнулись углы. На втором проходе удалось закрепить формулу, не позволяя ей обрастать случайными образами. На третьем — магия древнего замка откликнулась. Воздух в коридоре стал гуще, ударив по барабанным перепонкам резким перепадом давления, а в ровной серой кладке без единого звука появилась тонкая вертикальная трещина. Спустя пару секунд на ее месте обозначились контуры высокой узкой двери с тяжелым медным кольцом. Не позволив себе ни короткого вдоха, ни выдоха облегчения, я мягко толкнул дерево ладонью и перешагнул через порог. Из проема дохнуло сухим теплом — не печным и не сырым, как в слизеринских подземельях, а густым, застоявшимся, словно в помещении, где много лет не гуляли сквозняки. Пахло выдержанной древесиной, въевшейся трухой и едва уловимым следом сухого клея. Помещение оказалось небольшим. У дальней стены стоял широкий стол из темного дуба с прямой высокой спинкой стула. На столешнице — погашенная медная керосиновая лампа. Вдоль правой стены тянулись узкие книжные стеллажи. Окон не было, рассеянный свет лился откуда-то из-под потолка, не имея видимого источника. Закрыв за собой дверь и отрезав себя от замка, я подошел к столу. Главным ощущением здесь было полное, глухое отсутствие звука. Ни дальнего шороха факелов, ни гула чужих голосов, ни низкого пульсирования озерной воды. Тишина ощущалась как отдельное, осязаемое вещество, защищающее от любого внешнего фона. В следующие двадцать минут проводился первичный аудит этого пространства, аккуратно прощупывались пределы его пластичности. Стоило мысленно затребовать: «мне нужна вода» — как на углу стола проявился глиняный кувшин со стаканом. Первый же глоток доказал, что вода имела свежий, чистый вкус без металлических примесей ржавых труб. «Мне нужен свет поярче» — невидимый источник под потолком послушно увеличил интенсивность свечения. Один из углов комнаты был отведен под первый безопасный полигон. Сфокусировав намерение на простом тренировочном манекене, я наблюдал, как в центре комнаты с тихим деревянным потрескиванием вырастает грубая фигура из выщербленной сосны — без лица, только корпус и обозначенные плечи. Обойдя её по кругу, я прислушался. Подошва ботинка мягко скрипнула о камень, и этот звук встал точно посередине слухового пространства. Тренировочный шум здесь ничем не маскировался, любая ошибка движения была слышна идеально. Затем последовал отход на три шага. Ивовая палочка легла в ладонь привычным, чуть холодноватым весом. Невербальный «Люмос» уже тестировался в поместье Принцев, но там он шел с микрозадержкой, которую можно было списать на чужие фоны. Здесь фонов не было. Заклинание билось в мыслях, пока я упрямо сжимал губы. Ивовая древесина нагрелась в кисти на полсекунды раньше, чем на кончике вспыхнул насыщенный белый шарик света. Свечение погасло так же беззвучно. Повторил. И еще раз. На седьмой попытке подряд между виском и правой бровью прокатилась тонкая, но острая пульсация — кровеносные сосуды и не до конца сформированные магические каналы детского тела пока физически не справлялись с такой интенсивностью невербальной работы дольше нескольких минут. Опустившись на стул, я отложил палочку и выпил еще полстакана воды. Через минуту пульсирующая боль ушла. Инструмент работал стабильно, границы выносливости тела были зафиксированы опытным путем. Теперь у меня было место, где можно было проверять любые гипотезы без случайных свидетелей. Острая пульсация в висках стала отличным поводом проверить еще одну гипотезу — попытку материализовать стандартное Обезболивающее зелье. На столе послушно возник граненый флакон с прозрачной жидкостью, но один глоток подтвердил подозрения: это была просто вода, слегка отдающая мелом. Комната превосходно имитировала физическую форму, но была не способна синтезировать сложную магическую суть из пустоты. Разумеется, в замке существовала другая конфигурация этого пространства — огромный склад забытых вещей, где сотни поколений студентов прятали свои тайны и артефакты. Там наверняка нашлись бы и настоящие зелья, и мощные, оставленные кем-то инструменты. Но этот вариант я отмел сразу и категорически. Память услужливо подсказывала, что именно спрятано среди тех гор хлама: диадема Когтевран, несущая в себе ошметок чужой, извращенной души. Находиться в одном закрытом пространстве с фонящим крестражем, не имея ни малейшего понимания о том, как его ментальная радиация может повлиять на мой не до конца сформированный разум, было бы непростительной тактической ошибкой. В следующий визит задача усложнилась: скупой запрос сменился на более требовательный. Мне нужна была не просто тишина для тренировок, а доступ к архивам, вышедшим из академического оборота. Комната отреагировала мгновенно, раздвинув каменные стены на добрую сотню футов в ширину и густо заставив образовавшееся пространство высокими, уходящими под самый потолок стеллажами из темного дерева. Я медленно пошел вдоль рядов, вдыхая густой запах рассохшегося пергамента и старой кожи. Визуально объем предоставленной литературы явно превосходил то, что Ирма Пинс хранила в открытом доступе для студентов, однако этот масштабный ресурс имел один критический, непреодолимый изъян. Здесь не было никакого каталога. Ни инвентарных номеров на корешках, ни алфавитных указателей, ни картотечных ящиков. Книги стояли сплошными, хаотичными стенами. Когда я попытался мысленно приказать комнате отсортировать тома по предметам, пол под ногами тяжело дрогнул. Массивные стеллажи с протяжным скрипом, напоминающим звук мельничных жерновов, поехали по каменным плитам, меняя свое геометрическое положение и выстраивая новый лабиринт. Но сами книги на полках остались на своих местах, перемешанные в слепом беспорядке. Пространство могло двигать мебель, но не умело — или категорически отказывалось — систематизировать знания. Замерев перед изменившимся рядом, я анализировал этот системный пробел. Было ли это фундаментальным ограничением самой магии, не способной вчитываться в тексты и классифицировать их смыслы? Или это было умышленное усложнение, заложенное создателями замка? Защитный механизм, гарантирующий, что любой ищущий скрытых знаний студент не получит их на блюдце, а будет вынужден тратить недели на ручной поиск, доказывая серьезность своих намерений. Спустя час непрерывного вдыхания древесной трухи у меня сложилась предварительная аналитическая карта того, что комната могла предоставить, и того, чего в ней не было. Здесь хранились закрытые школьные курсы за многие столетия. Тексты по магии, плавно вымытой из современной программы, увесистые разделы ритуалистики, ранние, ничем не отцензурированные зельеварческие трактаты и несколько крайне полезных томов по ментальным искусствам. Но здесь полностью отсутствовали по-настоящему разрушительные разделы уровня закрытых фондов Запретной секции. Логика системы прослеживалась предельно четко: комната находилась в фундаменте школы, а не на нижних уровнях Азкабана, и имела собственные строгие предохранители на степень выдаваемой угрозы. Забегая вперед, стоит сказать, что этот изматывающий ручной поиск в итоге полностью себя оправдал. Гораздо позже, педантично просеивая пыльные массивы стеллажей, я вытащу на свет тексты, способные перекроить баланс сил в любой локальной войне. Именно на этих полках терпеливо ждали своего часа и «Волхование всех презлейшее», и «Тайны темнейшего искусства» — мрачные трактаты в переплетах из грубой, неприятной на ощупь кожи, из которых один амбициозный полукровка когда-то вынес саму концепцию раскола души. Но даже эти экстраординарные находки лишь закрепят вывод, сделанный ранее при проверке зелий: древняя магия Хогвартса имела четкие фундаментальные пределы. Сравнивая доступные здесь материалы с теми, что хранились в официальной библиотеке, я быстро вывел главное правило: Выручай-комната была категорически не способна копировать или создавать из пустоты заведомо волшебные артефакты и тома, обладающие собственной темной волей или наложенными чарами. Тот жуткий, проклятый на крик фолиант, с которым через пару десятилетий столкнется первокурсник Поттер в Запретной секции, здесь появиться просто не мог. Комната предоставляла лишь мертвый информационный текст, либо выдавала те забытые физические оригиналы, которые кто-то другой принес и спрятал в этих стенах за столетия до меня. Это был не всемогущий рог изобилия и не чудо, решающее проблемы по щелчку пальцев. Это был сложный инструмент. Крайне ценный, серьезный, но требующий понимания его ограничений и долгой ручной работы. С этой недели посещения седьмого этажа были вписаны в расписание на постоянной основе. Я приходил сюда строго дважды в неделю, без лишних эмоций и ожиданий, систематически сканируя полку за полкой — так же рутинно и буднично, как рабочие ткацкой фабрики в Коукворте ходили на свою смену. Постепенно передо мной раскрылась интересная, двойственная механика Выручай-комнаты в отношении материальных объектов. Простая материя, созданная здесь по запросу, сохраняла стабильность: можно было спокойно вынести в коридор наколдованный стакан с водой, и он не исчезал. Густая, въедливая пыль архивов, оседающая на мантии, тоже была осязаемо реальной. Но вот сами знания — тяжелые фолианты и трактаты — подчинялись иному, суровому алгоритму. Когда я ради эксперимента попытался вынести один из фолиантов за порог, тяжелая книга просто дематериализовалась в руках, растворившись сухой дымкой прямо в дверном проеме. Замок был готов делиться информацией внутри периметра, но не позволял выносить оригиналы за пределы защищенного контура. Поэтому я читал здесь, на месте. А перед тем как вернуться в подземелья, к чутким носам того же Розье или Малфоя, тщательно счищал с себя все следы. Пары базовых бытовых чар и мытья рук ледяной водой из кувшина хватало, чтобы смыть специфический запах мертвой библиотеки. Никто не должен был учуять, где именно я провожу вечера. Когда первые затяжные дожди загнали студентов с улиц в отапливаемые помещения, архитектура наблюдения пополнилась еще одним, совершенно незапланированным элементом. Как-то раз, пересекая галерею четвертого этажа — длинную, плохо освещенную, где гуляли сквозняки, заставляя тонкую ткань школьной мантии неприятно липнуть к спине, — я услышал, как один из портретов внезапно заговорил первым. — Отвратительная влажность в этом столетии, вы не находите, юноша? — пожилой маг с громоздким деревянным посохом картинно поежился в своей нарисованной мантии цвета увядающей осени. Его тяжелая золоченая рама висела прямо над чадящим факелом, в самой теплой зоне пролета. Он произнес это в пустоту, с тем специфическим смирением, с которым люди бросают фразы, заранее зная, что им никто не ответит. Очередная остановка. Подошвы форменных ботинок отчетливо скрипнули по каменным плитам, нарушив монотонный гул пустого прохода. — Влажность вполне предсказуема для каменного мешка, стоящего рядом с огромным озером, сэр, — произнес я ровно, поворачиваясь к холсту. — Могу я узнать ваше имя? Старик вздрогнул, едва не выронив свой посох. Краски на его лице словно стали ярче, а в надтреснутом голосе прорезалась острая смесь удивления и удовольствия. — Сэр Николас де Мимси-Порпингтон обычно называет меня скрягой, но при жизни я откликался на имя лорд Бельмонт! — он гордо выпятил нарисованную грудь. — Вы первый студент за четыре года, который не просто пробежал мимо, пыхтя, как паровой котел! Мы разговаривали не долго. Он не сообщил мне никаких великих тайн замка, ограничившись дотошным описанием того, как именно выглядели гобелены в тысяча шестьсот девяностых годах. Но за этот пяток минут я осознал основной изъян системы Хогвартса: портреты отчаянно, непрерывно скучали. Столетиями. Мимо них ежедневно проходили сотни студентов, на них не смотрели и с ними не разговаривали. При этом они обладали зрением, слухом и идеальной памятью. Человек, который просто остановился, мгновенно стал для них событием. Следующие две недели ушли на намеренное выстраивание собственной сети осведомителей. Я проходил маршруты основных коридоров и короткими репликами цеплял нужные холсты. — Доброе утро, леди Гордон, — кивнул я даме с собачкой на лестнице второго этажа во вторник. — О, мистер Снейп! — она радостно взмахнула веером. — Если вы ищете профессора Флитвика, он только что промчался на третий этаж. Очень спешил, уронил пергамент! Очень скоро стало очевидно, что использовать нарисованных обитателей замка исключительно как дозорных — значит бездарно растрачивать их подлинный потенциал. Многие холсты скрывали за слоями потемневшего лака не просто болтливых наблюдателей, а ценнейшие исторические архивы. Они являлись живыми слепками своих эпох, лично заставшими магические катаклизмы и общавшимися с теми фигурами, чьи имена теперь были сухо выбиты на мраморе в Зале Трофеев. С некоторыми из них можно было вести глубокие дискуссии о теоретической магии. Достаточно было проявить каплю почтительного внимания, чтобы нарисованный мастер зелий начала восемнадцатого века принялся увлеченно разбирать ошибки в современных методиках варки. И, что куда важнее, портреты служили идеальными, бесплатными переводчиками. Моего знания современного английского и родного русского — книги на котором, к легкому удивлению, нашлись на дальних полках и в школьной библиотеке, и в Выручай-комнате, — вполне хватало для освоения базовых академических массивов. Я бегло просмотрел несколько русскоязычных изданий, отложив их на будущее, но главная проблема заключалась в другом. Самые тяжелые, глубокие труды по старой магии требовали свободного владения латынью и староанглийским. Поскольку вынести оригиналы за пределы седьмого этажа замок не позволял, мне приходилось педантично копировать целые абзацы убористого текста на пергамент. Нарисованные лорды и дамы, получившие классическое образование двести или триста лет назад, читали мертвые языки с моих черновых записей так же легко, как обсуждали сквозняки. К середине октября моя агентурная сеть из холста и масла функционировала безупречно. Семь картин на разных этажах первыми приветствовали меня по утрам, попутно переводя сложные абзацы из библиотечных фолиантов и моих тайных конспектов, а заодно делясь обрывками коридорных сплетен. Естественно, я прекрасно осознавал двойную уязвимость этого канала. Портреты, изнывающие от вечной скуки, были идеальными информаторами, но они передавали данные в обе стороны. То, что я узнавал от леди Гордон о шестикурсниках, она с тем же энтузиазмом могла рассказать префектам или деканам обо мне. Поэтому пришлось выстроить надежный фильтр исходящих данных. О себе я сообщал строгий минимум, целенаправленно искажал детали своих интересов, выдавал ложные триггеры или просто отмалчивался. Как только нарисованный собеседник пытался перевести фокус внимания на мою скромную персону, я хладнокровно менял тему, задавая встречный вопрос об их эпохе или академических тонкостях былых веков. Моя тень в их глазах должна была оставаться лишь вежливым, благодарным, но совершенно неинтересным фоном. Однако, выстраивая отношения с нарисованным прошлым, я не собирался игнорировать живое, активно патрулирующее коридоры настоящее. Память прошлой студенческой жизни надежно зафиксировала один суровый, прагматичный закон: грамотно выстроенные отношения с комендантом общежития или завхозом — это залог спокойного существования и гарантия того, что надзорная система ослепнет ровно в тот момент, когда тебе понадобится пройти за закрытые двери. Поэтому, как и в случае с деканом Слизерина, подход к Аргусу Филчу также был детально просчитан заранее. В моем сундуке, спрятанная на самом дне под учебниками, в замок прибыла целевая контрабанда. Несколько флаконов сваренного Эйлин специального укрепляющего зелья для хвостатых и усатых, дорогие мясные лакомства и главный калибр — пять тяжелых жестяных банок с первоклассным тунцом. Консервы оказались безошибочным стратегическим попаданием: как выяснилось уже на второй неделе сентября, рыбу с одинаковым фанатизмом обожали и кошка, и сам вполне еще крепкий сквиб. К тому же, в тысяча девятьсот семьдесят первом году и миссис Норрис совершенно не походила на ту облезлую, тощую тень из канона, которой ей предстояло стать десятилетия спустя. Это была молодая, пугающе быстрая, полная звериной энергии и здоровья хищница с густой, блестящей шерстью. Она не просто патрулировала коридоры — она играла с замком. И благодаря моим подношениям, в этой игре я быстро перешел для нее из категории раздражающего фактора в статус щедрого союзника. Ее перемещения по-прежнему брались на карандаш, но теперь молодая кошка служила мне идеальным, дружественным навигационным маркером. Если в полумраке галереи из-за доспехов неслышно выскользнула гибкая, лоснящаяся фигура и приветственно дернула ухом, значит, спустя ровно сорок секунд со стороны лестницы донесется тяжелый, шаркающий шаг. — Кто здесь бродит?! — мог хрипло гаркнуть Филч, выворачивая из-за статуи с высоко поднятым фонарем. Но, замечая меня, спокойно сидящего в нише с открытым пергаментом после отбоя, завхоз лишь коротко, едва заметно кивал, опускал фонарь и намеренно уходил ругаться в другой пролет. Эта комплексная система — сеть болтливых портретов, лояльный завхоз с кошкой и выверенные, отработанные маршруты — прошла свою первую критическую проверку двадцать восьмого октября. Возвращаясь из библиотеки, я задержался у лестницы на третий этаж. Портрет старухи в громоздком чепце, которую я теперь периодически навещал, сегодня был настроен на сплетни. — ...и я говорю этому напыщенному графу из рамы напротив, что его манеры хуже, чем у тролля! — старуха раздраженно звякнула нарисованными спицами. — Кстати, мой милый, те двое грубиянов с вашего факультета... ну, те переростки с шестого курса. Они вчера вечером очень шумно обсуждали вас. Не меняя позы, я лишь чуть плотнее сжал ремень сумки. Чары облегчения веса надежно скрадывали тяжесть библиотечных томов, оставляя под пальцами лишь привычную фактуру ткани. — Обсуждали меня, мадам? — я позволил голосу звучать с вежливой, отстраненной скукой. — Должно быть, им совершенно не о чем больше говорить перед сном. — О, они хихикали, как мандрагоры! — старуха пренебрежительно фыркнула. — Что-то про исчезающую ступеньку на пятом этаже и то, как забавно будет посмотреть на ваш полет вниз головой. Она тут же переключилась на жалобы о сквозняках. Это было сказано без малейшего понимания значимости информации — просто бытовая болтовня одинокого сознания. В субботу утром я не пошел на завтрак привычным маршрутом через пятый этаж. Обходной путь по северной лестнице требовал преодоления лишних шестидесяти ступеней и занимал на четыре минуты больше времени. Это была приемлемая плата за проверку теории. Спуск в Большой зал длинным путем позволил хладнокровно зафиксировать в памяти новые развилки коридоров. В понедельник за завтраком двое шестикурсников со Слизерина долго смотрели на меня поверх своих серебряных кубков. — Ты видел, как он прошел? — едва слышно процедил один из них, поворачиваясь к товарищу. — Заткнись, Эйвери, — огрызнулся второй, с силой вогнав вилку в кусок ветчины. — Плевать. Их лица выражали бессильное раздражение людей, у которых идеально подготовленный капкан сработал вхолостую. Никаких дуэлей в коридорах. Никаких следов. Меня просто не оказалось там, где меня ждали. К концу октября расписание устоялось, безопасные маршруты были отработаны до автоматизма, а негласные правила замка — изучены и взяты на вооружение. Ночью, когда большинство уходило спать, слизеринская гостиная становилась другой: тихой, залитой ровным зеленоватым светом из-за стекла, за которым в темной толще воды иногда медленно и без спешки проплывало что-то крупное. Я не думал об этом как о красивом. Просто замечал. Канун Самайна принес в спальни подземелий ту степень пронизывающего влажного холода, которая заставляла кутаться в теплые мантии даже тех, кто привык к сквознякам старинных поместий. — Ты собираешься протереть дыру в этой обложке, Снейп, — голос Эвана Розье прозвучал из-за соседнего полога, ленивый, но с той легкой, цепляющей интонацией, которая всегда предшествовала попытке завязать социальную игру. Он сидел на краю своей кровати, полируя древко метлы куском зачарованной замши. — Или пытаешься найти там скрытый смысл, недоступный простым смертным? Неспешно закрыв тяжелый кожаный том без названия, я заложил страницу узкой бархатной лентой. Пальцы, стянутые легкой судорогой от долгого сидения в одной позе, аккуратно сдвинули книгу на самый край прикроватной тумбочки. — Просто проверяю прочность переплета, Эван, — ответил я, не поворачивая головы, глядя прямо на задернутые зеленые шторы своей кровати. — Некоторые вещи оказываются гораздо более хрупкими, чем выглядят на первый взгляд. Розье перестал растирать лак. Кусок замши замер на гладком древке. — Малфой говорит, что ты принципиально игнорируешь гостиную по вечерам, — Эван чуть склонил голову набок, свет тусклой лампы выхватил его узкий, аристократичный профиль. — Люди могут подумать, что ты брезгуешь нашим обществом. Или что тебе есть что скрывать в своих сундуках. — Люди имеют полное право думать всё, что им заблагорассудится, — я позволил себе короткий, сухой выдох, поправляя одеяло. — Я предпочитаю тратить время на чтение, а не на обсуждение чужих родословных. Это вопрос приоритетов, а не брезгливости. Розье обдумал двойное дно короткой фразы, пытаясь понять, угроза это или просто констатация факта, а затем коротко хмыкнул и с силой провел тканью по полированному дереву, окончательно потеряв интерес к беседе. Это устраивало меня полностью. Базовый контур безопасности был замкнут, освобождая ресурсы для совершенно иного уровня задач.