Северус Снейп: зельевар-афроангличанин

Послание от Эйлин было ожидаемо коротким. Первые строки касались текущих финансовых новостей в магловском мире. Далее была пара слов о ее работе зельеваром и расходах на заказные травы, что идеально подтверждало мою озвученную вслух легенду. А вот последняя приписка, добавленная с сильным нажимом пера, ломала хрупкий баланс: «Спешу сообщить, что моя вчерашняя поездка в Лондон и использование магловской телефонной связи оправдали наши худшие опасения. Родственники тех троих бродяг, что не пережили прошлую зиму, вновь объявились в Коукворте с расспросами. Хуже того, невежественная публика начала болтать: очевидно, твоя работа с их памятью дала трещину, поскольку у некоторых всплывают весьма специфические образы — темноволосый юноша и спонтанные вспышки света. Лаборатория для варки необходимых составов уже готова. Я отправляюсь туда лично и устраню эту оплошность до того, как слухи достигнут ушей Министерства». Я перечитал эти строки дважды. Никаких спазмов или дрожи — только мгновенная, почти болезненная фиксация грудной клетки, когда легкие на несколько секунд отказываются делать следующий вдох, а пальцы, сжимающие край дубового стола, белеют от избыточного давления. Моя масштабная зачистка памяти на Паучьей улице — сложная работа, проделанная в спешке, на пределе истощения и с чужой палочкой в руках сработала не так как нужно. Нейронные швы оказались неидеальными. Спустя время грубо заблокированные участки начали кровоточить обрывками образов, наслаиваясь на вопросы настырных родственников. Но в ту секунду я испытывал приступ острой, жгучей паники вовсе не из-за угрозы со стороны маглов. Магловская полиция и скорбящие семьи были медлительны, слепы и ограничены рамками своей реальности. Настоящая угроза заключалась в самом куске пергамента, который я сейчас держал в руках. Моя мать только что прямым текстом, без малейших попыток шифрования, отправила признание в соучастии в тройном убийстве с применением магии через половину Британии на лапе обыкновенной совы. Любой министерский клерк, любой недоброжелатель Слизерина или чрезмерно бдительный префект, владеющий базовым заклинанием перехвата почты, мог прочесть это. За такое не исключали из школы — за такое отправляли прямиком в камеры Азкабана или на исследовательские столы Отдела Тайн в случае, если бы вскрылась еще и моя природа. Эта угроза задышала мне в затылок. Я ведь только недавно размышлял о подобном сценарии, и вот он воплотился. Обед моментально потерял всякий смысл. Я аккуратно, параноидально свернул пергамент, спрятал его во внутренний карман мантии и быстрым шагом направился в библиотеку. Мне требовалось пространство, где я мог бы неподвижно сидеть, продумывая жесткую схему нейтрализации этого провала. Я устроился в самом дальнем углу, слепо уставившись на чистый лист, и принялся безжалостно анализировать наихудшие сценарии. Что произойдет, если завтра в двери Большого зала войдут авроры? Мой возраст не станет защитой от допроса, если речь зайдет о применении магии к маглам с летальным исходом. Веритасерум или грубая легилименция следствия вскроют не только мое участие в зачистке Паучьей улицы, но и сам факт моего аномального существования. Стереть себе память? Исключено. Это уничтожит мое единственное подлинное преимущество — взрослый разум. Это самоубийство. Бежать из замка и раствориться в магловском Лондоне? Я машинально прикинул доступные ресурсы. Смехотворно мало. Доступ к банковским счетам закрыт, а без надежного укрытия одиннадцатилетний волшебник с отслеживаемой палочкой — легкая добыча для мракоборцев. Бегство отпадало. К тому же покинуть замок незамеченным — задача почти невыполнимая. Варианты — один другого сомнительнее. Для начала требовалось перекрыть источник утечки. Заставить мать прекратить множить улики. — Вы слишком сильно давите на перо, мистер Снейп, — сухой, бумажный голос мадам Пинс прозвучал прямо над моим ухом спустя двадцать минут. Библиотекарь стояла у соседнего стеллажа, неодобрительно глядя на мои руки. — Скрип металла по пергаменту нарушает академическую тишину. Я медленно ослабил хватку. Металлическое перо действительно прорвало плотный пергамент насквозь из-за чрезмерного мышечного напряжения. — Мои извинения, мадам. Неудачная заточка пера, — я плавным движением отложил испорченный лист и инструмент в сторону. — Я сменю его немедленно. Письмо, которое я в итоге составил, было предельно жестким, коротким и не содержало ни одного прямого упоминания Коукворта. Я категорически запретил Эйлин заниматься самодеятельностью, потребовал прекратить любые почтовые пересылки с деталями наших прошлых дел и приказал дождаться рождественских каникул, чтобы мы могли сесть и решить эту проблему вместе. Добравшись до башни Совятни сквозь продуваемые ледяными сквозняками коридоры, я обнаружил там Мальсибера. Он сосредоточенно привязывал пухлый конверт с тяжелой сургучной печатью к лапе крупного фамильного филина. — Отправляешь срочные заказы аптекарям, не дожидаясь утра? — хмыкнул он, почти сразу заметив в моих руках свернутый пергамент. Ветер трепал полы его дорогой, подбитой мехом мантии. На долю секунды я замер, заставляя перенапряженный мозг сменить фокус. За последние два часа, полностью поглощенный схемами купирования катастрофической ошибки Эйлин, я совершенно выбросил из головы наш же утренний разговор у камина. Тогда я целенаправленно укреплял свою социальную легенду: сетовал на дефицит качественных компонентов для углубленной практики по зельям, вскользь упомянув объемы заказов, которые делает мать для своих клиентов. Созданный имидж сработал безупречно, предоставив мне железобетонное алиби прямо сейчас. — Смотри, чтобы твои поставщики не обобрали тебя до нитки, — с легким, снисходительным превосходством добавил Мальсибер, затягивая кожаный ремешок на лапе птицы. — На этом рынке быстро чуют тех, кому не к кому обратиться за защитой. — Мои поставщики прекрасно осведомлены о том, что со мной не стоит вести двойную игру, — я уверенным шагом прошел мимо него к подоконнику, привычным движением набрасывая крепежную петлю на лапу Уголька. — Издержки от попытки меня обмануть могут оказаться фатальными для обеих сторон. Мальсибер коротко рассмеялся, ожидаемо приняв мои слова за типичную браваду первокурсника-полукровки, и, плотнее запахнув мантию, двинулся к винтовой лестнице. Как только эхо его шагов стихло на каменных ступенях, я подтолкнул сыча. Дожидающийся меня Уголёк недовольно ухнул, оттолкнулся от подоконника и быстро растворился в плотных ноябрьских сумерках, унося с собой единственную нить, связывающую меня с катастрофой в Коукворте. Механизм был запущен. Теперь оставалось только ждать подтверждения, что она меня услышала. Наш почтальон, вопреки моим тщательно выверенным хронометражам почтовых перелетов, не появился ни в четверг вечером, ни туманным субботним утром, когда небо над замком окончательно затянуло плотной свинцовой пеленой. Ни за одним из приемов пищи в Большом зале передо мной так и не опустился знакомый конверт, а периодические подъемы в башню Совятни оставались абсолютно безрезультатными. В следующие дни ситуация не изменилась ни на йоту. Эйлин проигнорировала мой приказ. Она не стала ждать рождества. Она отправилась в Коукворт уже сейчас. Я продолжал систематически посещать лекции, поглощать пищу в Большом зале, игнорировать социальную возню однокурсников и еще чаще запираться в Выручай-комнате, внешне сохраняя статус абсолютно статичной, лишенной малейших колебаний переменной. Но внутри моего ментального барьера начались структурные искажения, которых я не мог не замечать. Окклюменция, перешедшая в стадию ежедневной рутины, требовала предельной концентрации, однако на второй неделе ожидания я начал фиксировать серьезные сбои в самом фундаменте защиты. Шум, который я так старательно культивировал из коуквортского мусора, внезапно перестал быть пассивной прослойкой бессмысленных воспоминаний. Тот самый информационный мусор — запах прогорклого фритюра, уличный лязг и старый ботинок соседа — начал оживать, обретая нежелательную плотность и агрессивно вытесняя пустоту, необходимую для возведения Стены. Я выбирал эти фрагменты памяти за их тотальную незначимость, полагая, что использую прошлое исключительно как расходный материал. Теперь же выяснилось, что этот мусор просится на поверхность самостоятельно, питаясь фоновым напряжением. Галлюцинации начали прорываться сквозь ткань реальности в самые неподходящие моменты. Сидя за ужином в Большом зале, окруженный гомоном сотен голосов, я мог внезапно почувствовать, как аппетитный аромат запеченной говядины сменяется едким, удушливым запахом коуквортского смога и прогорклого масла из фритюра Лиама. Золотые кубки на долю секунды покрывались слоем жирной индустриальной копоти, а вместо смеха соседей по столу мне явственно слышалась тяжелая, срывающаяся ругань Тобиаса. В такие моменты требовалось колоссальное, изматывающее усилие воли, чтобы не подавиться куском хлеба, заставить себя моргнуть и силой вернуть восприятие в нормальное русло. Стена в условиях тотального информационного вакуума из Хогсмида возводилась с недопустимо низкой скоростью. Время внутри сеансов на седьмом этаже вело себя аномально: сорок минут субъективного погружения могли оказаться полутора часами в реальности. Сидя на холодном каменном полу под мерный, тихий тик магловского хронометра, я раз за разом ловил себя на том, что часть внимания самовольно соскальзывает с контроля мыслительных процессов к расчетам вероятностей провала и ареста матери. — Ты в последние дни слишком часто уходишь бродить по замку один, Снейп, — задумчиво протянул Уилкис тем же вечером в гостиной. Он сидел на ковре у камина, неторопливо нарезая какие-то сушеные коренья коротким серебряным ножом. — Мне казалось, мы давно установили, что моя тяга к долгим прогулкам не является предметом факультетских дискуссий, — я перевернул страницу справочника по рунам, даже не подняв взгляда от плотного текста. — Установили, — согласился Уилкис, смахнув нарезанные кусочки в кожаный мешочек. — Но Кэрроу с пятого курса сегодня спрашивал, не ищешь ли ты обходные пути на кухню. Говорит, твой маршрут слишком часто пересекает коридоры, ведущие к лестницам хаффлпаффцев. Будет глупо, если кто-то решит, что ты нарушаешь границы территорий. — Передай Кэрроу, что мои маршруты продиктованы исключительно сквозняками подземелий, — невозмутимо ответил я, аккуратно закладывая страницу пергаментом. — И если его так беспокоит кухня, ему стоит меньше есть на ночь. Разговор завершился внешне нейтрально, но сам факт того, что Уилкис обратил внимание на мои перемещения, прозвучал как жесткий сигнал тревоги. Моя маскировка начала осыпаться. Вязкое, изнурительное ожидание вестей из Коукворта начало отравлять восприятие. Я ловил себя на том, что ищу двойное дно в каждой мелочи и параноидально сканирую окружающих. Любой случайный смешок старшекурсников за спиной в Большом зале теперь казался мне обсуждением моих странностей. Почему Кэрроу так внимательно посмотрел на мои ботинки? Зачем Малфой сегодня прошел на пару дюймов ближе к моему креслу, чем обычно? Это случайность или целенаправленная проверка? Сидя вечерами в спальне, я пытался хладнокровно анатомировать это состояние. Откуда бралась эта токсичная мнительность и подозрительность? Был ли это банальный, примитивный страх перед раскрытием и переживание за мать, которые расшатывали нервную систему одиннадцатилетнего подростка? Или же это прямое следствие моей работы с разумом? Скорее всего, одно наложилось на другое, создав разрушительный синергетический эффект. Агрессивная окклюменция, которую я почти ежедневно практиковал на фоне постоянного стресса, не просто возводила Стену — она перевела психику в режим тотальной, аномальной гиперчувствительности. Мой собственный защитный механизм, лишенный точки опоры в виде письма от Эйлин, начал пожирать сам себя. Он считывал угрозу в каждом сквозняке, выжигая внутренние резервы, необходимые для удержания элементарного социального равновесия. Я просто начал выпадать из естественного ритма факультета, совершая микроскопические, но заметные хищникам ошибки. — У тебя нож соскальзывает, Снейп, — холодный, размеренный голос неизменно внимательного Люциуса Малфоя прозвучал над самым моим плечом во время воскресного завтрака, когда Большой зал был наполнен гулким эхом десятков сонных голосов. Староста не сел рядом, он просто остановился за моей спиной по пути к преподавательскому столу, слегка опираясь длинными пальцами, унизанными тяжелыми перстнями, на спинку деревянной скамьи. Я замер, глядя на серебряное лезвие десертного ножа. Длинная зеленая спираль яблочной кожуры действительно оборвалась — лезвие неловко соскользнуло, глубоко вгрызаясь в мякоть. Мышцы предплечья свело тупой, ноющей судорогой. Это не было случайностью или обычной усталостью. Детское тело просто не выдерживало того насилия, которому я его подвергал. Попытка круглосуточно удерживать глухую ментальную Стену, скрывая под ней разъедающую меня паранойю и ожидание катастрофы, истощила меня физически. Нервная система начала давать сбои на простейших бытовых движениях. — Экспериментирую с углом заточки факультетского серебра, — я плавно отложил нож на край тарелки, ни единым движением не выдав напряжения, и развернулся вполоборота. — Выяснил, что под углом в тридцать градусов оно лучше справляется с жесткими волокнами. — Похвальная тяга к исследованию неочевидного, — Малфой сузил выцветшие глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая степень отстраненности. Пальцы на спинке скамьи чуть дрогнули, раздраженно поправив безупречный кружевной манжет. — Главное, чтобы твои эксперименты не привели к порезам. Кровь на столе Слизерина портит аппетит старшим курсам. — Я предельно аккуратен с режущими инструментами, — я вернулся к яблоку. Староста постоял еще несколько секунд и молча двинулся дальше. Этот эпизод с ножом окончательно меня отрезвил. Какую бы безупречную ментальную стену я ни возводил в собственной голове, она не имела никакого смысла, пока моя свобода напрямую зависела от непредсказуемых поступков другого человека. Пока судьба Эйлин оставалась неизвестной, в моей защите зияла брешь, которую невозможно было перекрыть никаким самоконтролем. Понимая, что слепое ожидание в четырех стенах просто разорвет мою нервную систему, я переступил через собственную паранойю и написал Септимусу Принцу. Письмо было выдержано в предельно сухом тоне, с тщательным соблюдением всех норм аристократической субординации, но между почтительных строк я спрятал жесткий и конкретный вопрос о том, не искала ли его дочь убежища в поместье. Ответ лорда Принца пришел на следующий день, принесенный крупным, агрессивного вида филином. «Северус. Извещаю тебя, что твоя мать в настоящий момент находится под моим кровом, — гласил резкий, тяжеловесный почерк деда. — Взяв на себя смелость изготовить внушительный арсенал модификаторов памяти, она изволила навестить то простецкое поселение и подвергнуть принудительной корректировке разума едва ли не половину его обитателей. Лишь осознав, сколь грубо она нарушила Статут и сколь пристальное внимание аврората могла навлечь, Эйлин поддалась совершенно излишней панике и благоразумно укрылась за родовыми чарами Принц-мэнора. Как бы то ни было, я удовлетворен ее возвращением домой. Твоя же единственная обязанность сейчас — преуспевать в учебе, а не отвлекаться на женские треволнения». Я выдохнул, чувствуя, как узлы в основании шеи медленно расслабляются. Эйлин справилась. Она переделала мою грязную работу, залила швы качественной химией и замела следы. А затем просто спряталась там, где ни один аврор не посмел бы задавать вопросы без ордера Визенгамота. Семейная идиллия Принцев, впрочем, продлилась недолго. Ровно через три дня в подземелья наконец-то спланировал Уголёк. «Северус, я пишу это уже из Хогсмида, — почерк матери был резким, выдающим еще не остывшее раздражение. — Выдержать общество твоего деда более трех дней оказалось задачей, превышающей всякое терпение — с годами его нрав стал совершенно невыносим. Спешу тебя успокоить: в Коукворте не осталось ни единого следа, я лично провела двойную проверку воспоминаний. Интерес к инциденту полностью исчерпан. Вплоть до твоего возвращения на Рождество я прекращаю всякую переписку в целях безопасности. Сосредоточься на занятиях». Держа пергамент в руках, я почти физически ощутил, как давящая фантомная тяжесть в затылке просто растворяется в воздухе. Узел тревоги, стягивающий нервы последние несколько недель, наконец-то распутался. Психика, освободившись от параноидального ожидания катастрофы, мгновенно вернула себе холодную ясность и равновесие.