«torment and satisfaction.»

город на западном побережье не имел названия, которое стоило бы запоминать. таких городов тысячи: серые пятна на карте между мегаполисами, возникшие в семидесятых вокруг текстильных фабрик и судоремонтных верфей, пережившие лихие девяностые с их криминальными войнами, нулевые с надеждой на возрождение и десятые с окончательным осознанием того, что возрождения не будет. к 2024 году здесь осталось три работающих предприятия, два университета, которые никто не хотел оканчивать, один торговый центр на окраине и бесконечное количество панельных многоэтажек, выстроенных в геометрически правильные, но душераздирающе однообразные кварталы. город жил портовой жизнью: днем - суета, гудки, контейнеровозы, ночью - тишина, разбитые фонари и запах мазута, смешанный с сыростью, поднимающейся от моря. люди здесь привыкли не смотреть в глаза друг другу. они опускали головы, торопились по своим делам, запирали двери на три замка и учили детей не разговаривать с незнакомцами. город был болен не какой-то конкретной болезнью, а общим, вязким, хроническим неблагополучием, которое въедалось в стены, в асфальт, в легкие. осенью город становился невыносимым. дожди шли неделями, заливая улицы, подтапливая подвалы, превращая парки в болота. солнце появлялось редко, и когда это случалось, люди выходили на улицы с растерянными, почти испуганными лицами, словно забыли, как выглядит свет. именно такой осенью, в сентябре, когда листья еще не успели полностью опасть, но уже почернели от влаги, в городе появился так называемый «Фишер». так его назовут позже. сначала он не имел имени. он был просто «тьмой», которая пришла за мальчиками. часть 1/? Хан Джисон проснулся за три минуты до будильника. это была привычка, выработанная годами работы в убойном отделе: организм научился выныривать из сна ровно настолько, чтобы не слышать противного трезвона, но и не провалиться обратно в тяжелые, бессвязные сновидения, которые последнее время преследовали его все чаще. он лежал на спине, глядя в потолок своей однокомнатной квартиры на восьмом этаже. сквозь тонкие стены доносился шум воды - сосед сверху принимал душ, как всегда, в 5:45 утра. сосед слева, старик с эмфиземой, начинал свой день с мучительного, надрывного кашля. Джисон знал ритмы этого дома, знал, когда заскрипит лифт, когда захлопнется мусоропровод, когда дворник начнет сгребать мокрые листья в кучи, которые ветер тут же разносил обратно. он жил здесь пять лет, с тех пор как получил назначение в убойный отдел после трех лет патрульной службы. пять лет - достаточный срок, чтобы привыкнуть к запаху плесени в ванной, к вечно забитой раковине на кухне, к тому, что батареи греют ровно настолько, чтобы не замерзнуть насмерть, но и не согреться. ему было тридцать два. высокий, худой, с резкими чертами лица, которые женщины называли «интересными», но не «красивыми». темные волосы вечно падали на лоб, потому что он забывал их стричь. глаза - карие, глубоко посаженные, с тяжелыми веками, которые придавали его лицу выражение постоянной, всеобъемлющей усталости. он не пил - после истории с отцом, запойным алкоголиком, умершим от цирроза печени, когда Джисону было девятнадцать, он дал себе слово не прикасаться к спиртному. но курил он много. очень много. с утра, перед сном, между делами, во время разговоров, во время ожидания. сигареты стали его единственной слабостью, заменив и кофе, и еду, и - как он иногда с горькой иронией думал - человеческое тепло. он встал, прошел в ванную, умылся ледяной водой, побрился быстрыми, привычными движениями, не глядя в зеркало. он избегал смотреть себе в глаза по утрам. потому что там, в глубине зрачков, последние несколько месяцев начало появляться что-то, чего он раньше не видел: червоточина сомнения, маленькая трещина в той броне, которую он выстроил вокруг себя за годы службы. он оделся: темно-синие джинсы, черная водолазка, куртка из плотной ткани, купленная на распродаже три года назад. пистолет - стандартный «смит-и-вессон» 5906, выданный в отделе, с потертой рукояткой и царапиной на затворе - он закрепил в наплечной кобуре, под мышкой. проверил, что удостоверение на месте. ключи от машины. пачка «Мальборо», зажигалка. всё. на кухне он налил в термос кофе, который сварил с вечера, добавив туда три ложки сахара, хотя сахар не любил - просто для калорий, потому что завтракать он не будет. он вообще забывал есть, когда был в деле. а дело, которое ему поручили вчера вечером, обещало быть долгим и тяжелым. телефон зажужжал на столе. сообщение от начальника отдела, подполковника Бан Чана: "заезжай на Ленинский, 47. нашли тело. похоже на наш профиль". Джисон замер с термосом в руке. "наш профиль". эта фраза означала только одно: дети. в отделе, как и в любом другом убойном отделе страны, были свои специализации. кто-то занимался заказными убийствами, кто-то - бытовухой, кто-то - разборками между бандами. Джисон, волей случая или, как он сам считал, проклятия, занимался делами, связанными с насилием над несовершеннолетними. он не выбирал эту специализацию. она выбрала его после первого же такого дела, когда он, двадцатисемилетний лейтенант с горящими глазами и верой в справедливость, довел расследование до конца за две недели, нашел убийцу девятилетней девочки и лично зачитал ему обвинение. после этого начальство решило, что он «чувствует» такие дела. Джисон не чувствовал их. он просто не мог спать, пока не находил ответ. он доложил в термос еще одну ложку сахара, взял сигареты и вышел из квартиры, заперев за собой дверь на два оборота. лифт спускался медленно, с привычным скрежетом. в зеркальной стене кабины Джисон увидел свое отражение и все-таки поймал взгляд. сегодня ему показалось, что червоточина стала больше. Ленинский, 47, был заброшенным зданием бывшего детского сада. оно стояло на отшибе, в конце длинной, заросшей тополями улицы, которая упиралась в железнодорожную насыпь. район был тихий, спальный, но сам детский сад давно уже стал местом притяжения для подростков, бомжей и тех, кто искал уединения для темных дел. здание было огорожено ржавой сеткой-рабицей, но проходов в ней было столько, что ограждение казалось скорее декорацией, чем препятствием. Джисон подъехал в 6:47. небо было серым, тяжелым, набрякшим дождем, который никак не мог решиться пролиться. машины криминалистов и патрульные автомобили уже стояли у входа, мигая синими огнями, которые в этом сером свете казались не спасительными, а скорее зловещими - как маяки, привлекающие внимание к чему-то, что лучше бы оставалось в темноте. он вышел из машины, на ходу закуривая. морось, мелкая и противная, оседала на лице, смешиваясь с табачным дымом. он прошел через разорванную сетку, миновал заросший бурьяном участок, где когда-то, наверное, были песочницы и качели, и остановился у входа в здание. сержант Бин, дородный мужчина лет пятидесяти с квадратной челюстью и руками, которые помнили еще службу в армии, стоял на крыльце, перекрывая вход. он был старшим опергруппы, человеком, который проработал в убойном отделе двадцать три года и видел вещи, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. Бин относился к Джисону с отеческой снисходительностью, которая раздражала младшего коллегу, но которую он научился терпеть, потому что Бин был хорошим оперативником и, что важнее, хорошим человеком. — Хан, - кивнул Бин. - ты быстро. — что имеем? - Джисон потушил сигарету о стену, бросил окурок в урну, которой здесь не было, и окурок упал в грязь. Бин помолчал. в его глазах мелькнуло что-то - не жалость, не сочувствие, а скорее усталое понимание того, что сейчас скажет, и того, как это воспримет молодой лейтенант. — мальчик. лет тринадцать-пятнадцать. нашли в подвале, в котельной. криминалисты уже там. но я хочу, чтобы ты сначала посмотрел снаружи. — почему? — потому что, - Бин понизил голос, хотя вокруг никого не было, кроме патрульных, стоявших на почтительном расстоянии, - потому что это не просто убийство, Хан. это… - он запнулся, подбирая слово. - это ритуал. Джисон почувствовал, как внутри что-то сжалось. «ритуал» было словом, которое он ненавидел больше всего в своей работе. оно означало, что убийца не просто хотел избавиться от тела или совершил преступление в порыве гнева. оно означало, что он получал удовольствие. планировал. наслаждался. — показывай, - сказал Джисон, и голос его прозвучал глухо, даже для него самого. Бин провел его вокруг здания, к задней стене, где когда-то был вход в котельную. дверь - металлическая, ржавая, с сорванными петлями - валялась на земле. у входа стоял криминалист в белом комбинезоне, с чемоданчиком, и ждал разрешения войти. — подожди минуту, - сказал ему Джисон и заглянул внутрь. темнота. запах. первое, что ударило в нос - сырость, плесень, мазут. а поверх всего этого - сладковатый, приторный запах, который Джисон знал слишком хорошо. запах крови, начавшей разлагаться. запах смерти, которая пришла не в больничной палате, не в старости, а в грязи, в страхе, в одиночестве. он включил фонарик на телефоне. свет выхватил из темноты бетонный пол, покрытый слоем пепла и мусора, стены, когда-то выкрашенные в голубой, теперь облупленные и покрытые плесенью, и в конце - за ржавым, опрокинутым на бок котлом - что-то белое. Джисон сделал три шага вперед. свет фонарика дрогнул. мальчик лежал на спине, раскинув руки в стороны. ему было лет тринадцать-четырнадцать. худой, с темными, спутанными волосами. на нем была школьная форма: пиджак, белая рубашка, брюки. но форма была разорвана, пуговицы сорваны. тело было обнажено ниже пояса. шея - страшная, неестественно вывернутая рана, от уха до уха, глубоко, до позвонков. кровь уже не текла, она запеклась, образовав темную, почти черную корку вокруг раны и на полу. но не это заставило Джисона замереть. не это. он опустил взгляд ниже. на груди мальчика, на впалой, бледной груди подростка, который, наверное, совсем недавно ходил в школу, смеялся с друзьями, спорил с родителями из-за оценок, кто-то оставил знак. не ножом. не осколком стекла. чем-то тупым, металлическим, может быть, гайкой или торцом трубы, вдавливая в кожу с такой силой, что остались кровоподтеки, образующие геометрически правильную фигуру. Джисон не мог разобрать, что это было. но он видел руки. руки мальчика были связаны за спиной чем-то, что криминалисты потом назовут «синтетическим шнуром, используемым в рыболовных снастях». рыболовные снасти. Джисон вышел наружу, сделал три шага от входа, уперся руками в колени и его вырвало. желчью, кофе, тем, чего в желудке почти не было. он вытирал рот тыльной стороной ладони, а перед глазами всё стояло это белое тело на сером бетоне, и темные пятна на груди, и этот страшный разрез на шее. Бин подошел, положил руку на плечо. молча. никаких "я же говорил", никаких "привыкай". просто тяжелая, широкая ладонь, которая давила на плечо, возвращая его в реальность. — ты как? - спросил Бин. — я в порядке, - соврал Джисон. - кто нашел? — сестный бомж. забрел переночевать, увидел, выбежал, позвонил в 112. сейчас его везут в отдел для допроса, но он чистый. седой старик, еле ноги таскает. не его. — возраст? — патологоанатом скажет точнее, но на вид - лет тринадцать-четырнадцать. в кармане нашли студенческий билет музыкальной школы. Пак Джиху. две тысячи двенадцатый год рождения. — одиннадцать лет, - тихо сказал Джисон. - ему было одиннадцать лет. Бин молчал. — он был изнасилован? - спросил Джисон, и этот вопрос прозвучал так, словно он вытаскивал его из собственного тела пинцетом, по миллиметру. — криминалисты скажут. но судя по всему… да. и до, и после. Джисон закрыл глаза. ветер донес запах моря - соленый, тяжелый, смешанный с мазутом. он закурил новую сигарету, и руки его дрожали. — слушай, Хан, - Бин понизил голос. - я работаю двадцать три года. я видел всякое. но это… это не просто маньяк. это тот, кто знает, что делает. он аккуратен. он не оставил следов - ни отпечатков, ни волос, ни волокон. он принес тело сюда, но убил не здесь. слишком чисто для подвала. он убил в другом месте, а сюда принес уже… готовым. — рыболовные шнуры, - сказал Джисон, открывая глаза. - он связал его рыболовными шнурами. — да. и поэтому мы уже прозвали его Фишером. Фишер. рыбак. тот, кто ловит рыбу. тот, кто разделывает улов. только вместо рыбы - дети. Джисон почувствовал, как от этого прозвища по спине пробежал холод, не имеющий отношения к погоде. — это только начало, - сказал он. Бин посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. — боюсь, ты прав. следующие две недели превратились для Джисона в бесконечную, изматывающую рутину, которая не приносила результатов. он спал по три-четыре часа в сутки, в основном на продавленном диване в своем кабинете или в машине, припаркованной где-нибудь у очередного адреса, который нужно было проверить. он питался кофе и сигаретами, и его лицо приобрело землистый оттенок, которого коллеги не могли не заметить. оперативная группа работала круглосуточно. были опрошены все жители района, где нашли тело. никто ничего не видел. бомж, нашедший тело, оказался безобидным стариком по имени Ким, который жил на помойке уже пять лет и не представлял никакой угрозы. родители Пака Джиху - мать, учительница музыки в той самой школе, где учился мальчик, и отец, дальнобойщик, который в момент убийства был в рейсе - находились в состоянии, которое психиатры называют «острым горем с элементами диссоциации». мать не могла говорить, только сидела, обхватив себя руками, и раскачивалась вперед-назад. отец, вернувшись из рейса, попытался разбить стекло в отделе полиции, крича, что они ничего не делают, что они продажные твари, что его сын мертв, а они пьют кофе. Джисон не стал его останавливать. он понимал эту ярость. он хотел бы кричать так же. криминалисты дали первые заключения. смерть наступила от потери крови в результате перерезания сонной артерии. орудие - тонкое, острое лезвие, возможно, скальпель или хорошо заточенный нож. мальчик был связан еще при жизни - на запястьях и лодыжках обнаружены характерные ссадины от трения. следы сексуального насилия: множественные, грубые, с использованием предметов. на теле обнаружены следы от удушения - вероятно, убийца душил его до потери сознания, затем приводил в чувство, повторяя цикл несколько раз. в крови - остаточные следы миорелаксантов, которые не продаются в обычных аптеках и используются в ветеринарии. "он мучил его, - писал в своем заключении судмедэксперт, профессор с тридцатилетним стажем, который видел трупы в Чечне и в криминальных разборках девяностых. - мучил долго. несколько часов. мальчик был в сознании почти всё это время". Джисон читал это заключение в три часа ночи, сидя за своим столом, под мигающей лампой дневного света. рядом с ним стояла пепельница, полная окурков. кофе в кружке остыл и покрылся пленкой. он дочитал до конца, закрыл папку, положил на нее руки и опустил голову. в кабинете было тихо. слышно было только жужжание компьютера, гул вентиляции и где-то далеко - сирена, которую ветер доносил с проспекта. Джисон сидел так несколько минут, не двигаясь, чувствуя, как где-то в груди, под ребрами, начинает разгораться что-то, что он не мог назвать иначе как холодной, расчетливой ненавистью. это чувство было ему незнакомо. он всегда считал себя уравновешенным, спокойным, способным сохранять профессионализм в любой ситуации. но сейчас внутри него просыпалось что-то темное, что хотело не поймать преступника и отдать под суд, а найти его, посмотреть ему в глаза и - сделать что-то, о чем он не смел даже думать. он заставил себя поднять голову. открыл папку снова. на первой странице была фотография Пака Джиху - живой, снятый на школьную карточку: темные волосы, серьезные глаза, легкая, немного застенчивая улыбка. он играл на скрипке, мама говорила, что у него талант. он мечтал поступить в музыкальное училище. ему было одиннадцать. Джисон посмотрел на эту фотографию долгим, изучающим взглядом, словно пытаясь запомнить каждую черту, каждую родинку, каждый блик в глазах. он делал это со всеми жертвами. он считал, что обязан помнить их лица. это было его наказанием за то, что он не смог их спасти. — я найду тебя, - сказал он вслух, обращаясь к фотографии. - клянусь. он не знал, что эта клятва станет его проклятием.