fight for me

Everything we needed has been said Every little item has been kept Every word and every thought And every pointless little flaw Has made this work all seem a little harder Every time I think of her I flinch (every time I speak of her I flinch) Every time I think of her I feel a little bit of air Has lodged itself inside of me and will not let me speak Все, что было сказано – мертво. В конце концов, приговор не имеет значения, если некому его исполнить, не так ли? Если единственный, кто знает о преступлении – судья, то кто может привести приговор в исполнение? Нет, ничего из его слов не имеет никакого веса, никакого значения. Санс может понимать Фриск совершенно точно, видеть ее насквозь, будто она сделана из стекла, но это не будет иметь никакого значения. Порой ее даже пугает та точность в понимании людей, которой он обладал. Он был бы великим шантажистом, если бы воспользовался хотя бы сотой долей своих знаний о человеческой натуре. Как можно понимать людей и не использовать их? Как можно понимать людей и не ненавидеть их? И всё-таки Фриск не нравится слушать, когда он говорит о ней. Она понимает, что он никогда бы так не поступил, но не может отделаться от мысли, что стоит ему открыть рот на публике – и ее репутации придет конец. Да, удивительные способности к анализу и отлично подвешенный язык – две основные причины, по которым Санс был пугающим. Он был бы чертовски опасен, если бы захотел использовать свои навыки. Когда он пытался говорить с ней, пытался взывать к ее совести, анализировал ее собственное поведение перед ней же – Фриск чувствовала себя лягушкой, распятой на столе на уроке биологии. Он препарировал ее душу без анестезии. Не в качестве мести – в качестве нравоучения. — ...и ты боишься, я не знаю, чего ты так боишься, – он говорил торопливо, будто пытаясь успеть сказать как можно больше, будто знал, что его заткнут. — Заткнись, – собственный голос донёсся словно через толстый слой ваты. Это был не голос даже – звериное рычание. — будто если ты привяжешься к кому-то, это причинит тебе боль, но это не так, – он улыбался. Нервно, криво, но улыбался. Это было, пожалуй, самым ужасным. — Завались, – она не осознавала до конца, что делали ее руки. Вернее, даже не так: она не контролировала свои руки. Будто чужие, конечности с отчаянной силой вцепились в лежащую на столе расчёску, кажется. — если ты просто поговоришь с кем-то... Расческа ударилась в его висок со странным стуком. Фриск на секунду показалось, что столкнулись две деревянные вещи. Санс отвернулся, слегка сжавшись, закрыв голову руками после удара – ха, а она неплохо врезала ему. На виске уже краснела полоса – значит, ударила углом, и это даже не целясь. — ...я просто хочу помочь тебе, – его голос прозвучал глухо, выше обычного и виновато. Санс поднял на нее глаза – дурацкие ледяные болота, нет, даже не так. Ледяные озера Кацит, те самые, что лежат на дне ада. Смотреть в его глаза было физически невозможно. — Тогда заткнись, пожалуйста. Единственное, что утешало Фриск – понимание, что его собственное время проводится столь же бесцельно и бессмысленно, как и ее собственное. Но только она была играющим ребенком, которому выдали очень опасные игрушки и который решил использовать свое положение на полную катушку. Он же был... разбитой фарфоровой куклой, найденной на помойке и склеенной по привычке чудного ребенка. Ее жизнь двигалась в неизвестном даже ей самой направлении – Фриск жила одним днём каждый день, не сожалея о прошлом и не строя планов на будущее. Да, верно. Ее собственное блестящее будущее, которое ей всегда прочила мама, проплывало мимо нее, махая ручкой, пока она двигалась от одного источника адреналина к другому, вечно в поисках чего-то нового, что развлечет ее по-настоящему. Он же был не виноват в том, что у него не было будущего. В конце концов, все время и здоровье положить на заботу о младшем – это же достойно? Эта его дурацкая болезненность, делающая его только ещё более хрупкой, была для Фриск ещё одним ярчайшим подтверждением его кукольной игрушечности. Нельзя же живого человека просто так взять и сломать? Нельзя же? I'll cover up your eyes and make you work I'll rob you of your soul and make it worse I'll take away your dignity And make you feel worth less to me I'll spit upon your sanity and god I'll make it hurt I'll snap out any memory that's good (every time I speak) I'll make you feel like any hostage should I'll torture you and neuter you And say that I hate all you do And when I'm done you'll wish that you were dead Фемида должна быть слепа – это золотое правило любой судебной системы. Фриск следует ему неукоснительно. Фемида не должна знать, кого судит, это верно, но есть ещё одно большее преимущество в ее слепоты. Она не видит, что делают с ней самой. Фриск нравится думать о том, что они оба стеклянные. Она для него – стекло абсолютно прозрачное, он видит ее насквозь, но это не имеет абсолютно никакого значения, ведь он для нее – стекло бьющееся и хрупкое. Какая разница, насколько хорошо ты знаешь устройство того пистолета, пулей из которого тебя вот-вот застрелят? Одно неловкое движение – и он сломан. Что ж, Фриск всегда отдавала себе отчёт в том, что была азартным человеком, но раньше ей не приходилось играть в живую игру. Живая игрушка. Живая фарфоровая кукла. Живое существо, готовое в любой момент развалиться на части, стоит только надавить. И в сущности, она не солгала. Он действительно не стоит ничего – но людям от чего-то сложно признать это, как и то, что они в общем-то на всем белом свете никому не нужны по-настоящему. Фриск знала, чем он себя считает – куском мусора, и не могла поспорить с этой удивительно точной оценкой собственной ценности. Он действительно не был нужен никому, кроме нее – именно из-за этой сломанности и бесполезности. Отчего-то Фриск казалось, что если он хоть на секунду поверит в обратное, увидит в себе хоть что-то большее, чем мешок мусора со свалки, то он моментально оставить ее. Фриск не знала, почему, но эта мысль не пугала. — я хочу умереть. Это не было неожиданностью, но все равно эти слова, впервые сказанные так прямо и так честно, казались слегка нереальными и очень, очень неправильными. Фриск выпустила в небо облачко дыма. Купить на балконе – одно из лучших ощущений в ее новоприобретенной взрослости. Санс стоял рядом, настолько далеко, насколько позволяли габариты балкона и вежливость – ему курить было нельзя, проблемы с лёгкими. Но это ведь не касается пассивного курения, правда? — Ты не можешь, – почему-то эти слова вылетели сами собой, прежде, чем Фриск успела осознать, что говорит. Она смотрела в эти ядовитые ледяные озера напротив, чувствуя, как какая-то привычная часть реальности становится мутной, скользкой, незаметной – и ускользает. — Ты мне нужен. I'll play with you as I know you like it rough I'll reason that I don't think I'm that tough I'll make you beg for me and plead for me And I know that you will bleed for me And I'll play with you until I've had enough I'll make you fight for me and pray I pay the I'll make you fight for me and pray I pay the bills (I've had it all) I'll make you die for me and watch your body spill (I've had it all) I'll make you cry for me and lie for me And bleed for me and die for me But most I'll make you write for me I'm sure I'm right for you I dunno I was really, I was just messing around — прости, – Фриск считала себя давно привыкшей ко всему, по Боги, когда он целовал ее руку, осторожно прижимаясь губами к тыльной стороне ладони... это все ещё вызывало что-то похожее на бабочек в животе. В случае Фриск, она была уверена, это были бы гадюки или скорпионы. Ради одного этого чувства стоило продолжать играть с этой фарфоровой куклой – что там! Стоило продолжать жить исключительно ради этого. В конце концов, она не была жестокой, нет, совсем не была – она находилась там, где должна была. Она всегда была азартным игроком – и она играла. Играла в русскую рулетку, подставляя пистолет к чужой голове. Считается ли это? Или адреналин не настоящий? Впрочем, если бы она проиграла, то мозг и кровь того, другого человека запачкали бы не платье, так что тоже считается. Нет, это чувство не исчезало – это магическое ощущение от игры с огнем, будто внутренности свивались в комок ядовитых змей, а кончики пальцев начинало колоть от холода. Да, покуда она испытывает хотя бы толику этого чувства – от того ли, что в любой момент может разбить его, от того ли, что он в любой момент может разрушить ее тщательно сшитую ложь – он будет ей нужен. Что потом, Фриск не знает, но ей нравится думать о том, что он, кусок мусора, разбитая фарфоровая кукла, имел значение только тогда, когда в него кто-то играл – получается, именно она придавала его жизни смысл. Хоть какой-то смысл. Смысл в том, чтобы быть разорванным на части. Кашель складывает его пополам, заставляя стать даже более маленьким и жалким, чем обычно. Фриск молча наблюдает, делая еще одну затяжку – Санс отнимает салфетку ото рта, с каким-то детским изумлением глядя на расползающееся по ней темно-бардовое пятно. Похоже, они методом тыка выяснили, что пассивное курение – тоже курение, а курить при открытой форме туберкулёза ну никак нельзя. Что ж, сам виноват. В конце концов, она просто играла все это время.