Сочинение

Вы когда-нибудь задумывались, что такое любовь?  Какая она бывает?  Как понять, что ты действительно чувствуешь, когда внутри бушует целая буря?  Антон мог с уверенностью сказать одно — он любит своих родителей.  Они могли быть строгими… « — Антон, ты можешь объяснить, почему снова тройка по литературе? — голос матери был тверд и холоден. — Книжку прочитать не можешь? Если не исправишься — на каникулах из дома вообще не выйдешь!» …вспыльчивыми… «Мать метнула грозный взгляд в сторону сына, будто пытаясь глазами выяснить причину его исчезновения.  — Ничего не хочешь мне объяснить, Антон? Почему ты снова весь в ссадинах?! Ты вообще обо мне когда-нибудь думать начнешь? Так и до могилы доведешь! Он стыдливо опустил голову и потер глаза ладонями, неприятно жмурясь от боли в свежей гематоме на щеке.  — Прости, мам… Ты же знаешь я не нарочно…» …порой упрямыми в своей правоте — но он чувствовал их заботу всю свою жизнь, которую они, в общем-то, ему и подарили. Он никогда не задавался вопросом, за что их любить.  «— Тош, вот скажи честно… ты своих родителей любишь? Не было ли у тебя… Ну… сомнений? — девушка поморщилась от сильного ветра и перевела взгляд на светлые волосы Петрова, которые так красиво разлетались в воздухе.  — Ты чего, Полин! Конечно, люблю. Они же мои родители.»  Для матери достаточно было быть рядом: позвать за стол привычным тоном, мягко поругать за небрежно исписанную тетрадь, укрыть пледом того, кто задремал на диване, позабыв об одеяле.  С отцом их связывало не тепло объятий, а молчаливая нить понимания. Антон знал, почему тот возвращается домой под утро. Знал, как тяжело ему приходится в командировках, где тот работал сутками напролет. Но именно в этом стремлении подарить им лучшую жизнь и вырваться из этой глуши была его немногословная любовь.  Любить друзей?  Да запросто. Чего только стоила его дружба с Полиной, Ромой и Бяшей. И хоть началась она с разбитых костяшек, ссор и лжи, вылилось это в настолько крепкий союз, в котором, каждый из них, без сомнений, был готов отдать жизнь за другого.  Полина.  Нежная, как первые лучи только появляющегося рассвета, всегда готовая прийти на помощь, напоить чаем и согреть. От Морозовой веяло чистотой, уютом и той самой детской симпатией, которая в шестом классе казалась Антону вечной любовью. Но стоило ей зародиться в его сердце, как не успел он заметить, она испарилась, перерастая во что-то совершенно иное. Полина была идеалом друга — будто созданного для того, чтобы слушать и понимать. Она никогда не смеялась наигранно или злорадно, а если улыбалась, то так, что хотелось улыбнуться в ответ. У Морозовой, казалось, был особый дар, и, смотря на нее, ты проваливаешься в глубину карих глаз больше, чем возможно этого хотел.  За годы дружбы с ней мало что изменилось. Та же ясность в голосе, тот же неторопливый жест, когда она поправляет выбившуюся прядь волос, то же редкое умение быть рядом, не навязываясь. Только взгляд с возрастом стал серьезнее. В нем чувствовалась усталость человека, который слишком много понимал и слишком редко жаловался.  Впрочем, в каждом из нас с возрастом появилась и эта усталость, и желание вернуться в беззаботную пору детства. и Антон не мог ее осуждать. Лишь пытался быть рядом, как это всегда делала подруга.  Бяша.  Будаев, наверное, из их компании самый забавный персонаж. В его багаже всегда имеется сто и один анекдот на все случаи жизни, и, что удивительно, ни один из них не повторяется, даже если его слушают в сотый раз. Он умел рассказывать истории так, что люди смеялись не столько над шуткой, сколько над его манерой — этими выразительными паузами, глазами и смешной, открытой улыбкой, появлявшейся в самый нужный момент.  И несмотря на то, что с Бяшей в первые годы они лично особо не пересекались, продолжая общаться лишь в компании Пятифанова и, изредка, Морозовой — Бяша был тем самым элементом, без которого любая их встреча превратилась бы в скучное однообразие.  С ним всегда было веселее. Чай становился вкуснее, споры — добрее, а паузы между словами — короче. При этом в нём жила какая-то трогательная беззащитность, спрятанная за шутками. Будто каждая острота была щитом, за которым скрывалась усталость или неразделённая грусть.  Все знали, что если Будаев вдруг замолчит и уставится в окно — значит, что-то серьёзное случилось. Но стоило ему снова улыбнуться, и мир будто возвращался на место, заставляя Антона искренне улыбаться ему в ответ.  Потому что Бяша никогда не желал Петрову зла. Чтобы тот не сделал, как бы сильно ни поссорился с Пятифановым…  Рома.  Глава и опора их компании.  И именно к нему Антон всегда испытывал ураган чувств, который все никак не мог угомонить.  Дружба их началась с вражды, да такой, что синяки на теле не сходили месяцами, а нос и костяшки были разбиты не просыхая.  Антон ненавидел его, вгрызался зубами в рукава куртки, когда тот с силой прижимал его к холодному льду, пытаясь взмахнуть рукой для нового удара. Ненавидел, когда тот в коридорах вновь и вновь кидал ему в спину едкие оскорбления и обидные шуточки по поводу его белых волос и ресниц. Ненавидел, когда тот выпускал ему в лицо сигаретный дым, и видя, как он морщится, заливисто смеялся, делая новую затяжку.  Да, Петров ненавидел Пятифанова, даже когда тот вытаскивал его из ледяного гаража и слезно просил не закрывать глаза, пока он не разрежет чертовы веревки и не вытащит его оттуда. И Антон был обязан Роме по гроб жизни, потому что если бы Пятифанов не вытащил его из жуткого черного гаража, ему бы навсегда осталось двенадцать.  И именно тогда их чувства из ненависти начали перерастать в нечто более снисходительное. Первая волна понимания личности Ромы пронеслась у Антона в больнице.  «Антон с трудом удерживал веки открытыми, уставший от разговора с матерью и вымотанный грузом недавних событий. За окном выла беспросветная метель, звонко бьющая по стеклам. И Петров было уже закрыл глаза под ее завывание, если бы не стук, раздавшийся в то самое окно. Страх, что за ним вернулся маньяк, которого полиция не смогла поймать, моментально заполонил голову и заставил подскочить на кровати.  Антон замер, не смея пошевелиться. Сердце гулко билось где-то в горле, дыхание стало коротким и прерывистым. Голые ступни опустились на пол и он осторожно встал, стараясь не задеть свежие бинты на голове и руках. Стук по стеклу повторился. Настойчивее, будто кто-то звал его по имени, но сквозь вой метели слова тонули в шуме.  Он собрался с духом и медленно подошел к окну, осторожно отодвигая штору на сантиметр. Снаружи, в вихре снегопада, стояла фигура, закутанная в шарф и обсыпанная белыми хлопьями. Свет уличного фонаря выхватывал бледное лицо — и Антон, тяжело вздохнув, узнал Рому. — Чёрт... — выдохнул он, чувствуя, как напряжение спадает, уступая место раздражённому облегчению. Антон судорожно распахнул окно, врезаясь взглядом в зеленые глаза.  Рома, отряхнул снег с плеч и, не успев было набрать воздух в легкие, сказал почти виновато:   — Прости, что вот так... Я не успел на часы приема, да и идти к тебе сначала не хотел, не знал что сказать должен.  Антон смотрел на Рому так, будто тот прилетел с другой планеты, а не спасал его вчера из рук маньяка, но вовремя пришел в себя и тяжело выдохнул: — В другой раз постучи в дверь, а не в окно. Я чуть не умер от страха.   Пятифаном понимающе кивнул и готов был уже что-то сказать, как ему навстречу потянулась рука.  — Залазь. Только тихо, не дай бог медсестра еще тебя услышит. Влетит обоим.  Антон поддался корпусом вперед, и несмотря на головокружение, стойко держался за подоконник, давая Пятифанову зацепиться за его руку и запрыгнуть внутрь палаты.  Метель задувала в комнату мокрый снег и ледяной ветер, заставляя Антона крупно вздрогнуть, что не удалось скрыть от взгляда Ромы, быстро потянувшегося закрыть окно.  Он присел на кровать и уставился на человека, который, кажется, спас ему жизнь. Однако в душе зародилась сотня неозвученных вопросов, ответов на которые в себе Петров найти не мог. Не успел он их задать, как Рома заговорил: — Тох, ты прости меня. За всё. Я не хотел тебя доебывать сначала, но кто ж знал что ты так себя вести будешь! — Пятифанов эмоционально взмахнул руками и поморщился, — Нос задирал вечно вверх и ходил так, будто тебе все должны! Как я должен был себя вести? И к Полинке еще пристал… Мало ли что ты там надумал с ней сделать.  Антон злобно зыкнул на Рому, чувствуя, как начинает закипать. — Да что я должен был делать?! Ты на меня напал в первый же день, еще и угрожал мне ножом своим дебильным. А потом и дня спокойной жизни мне не давал, Ром. Что я вообще тебе сделал?  — Не надо было к Полине свои ласты клеить, и жил бы ты спокойно, Петров.  Весь накопившийся внутри Антон гнев, внезапно вылился в чувство полного разочарования и усталости.  — Ром… — вздох, вырвавшийся из груди, оказался почти дрожащим, и Антону оставалось лишь опустить голову ниже, скрывая скопившиеся в глазах слез, — Да не нравится мне твоя Полина. Она просто единственная, кто от меня тут не отвернулся. Как ты не понимаешь?  Пятифанов вздрогнул, явно не ожидая такого исхода и испуганно покосился на одноклассника. Антон порядком начинал мелко дрожать, не понимая, от усталости это, или от накопившейся за месяцы вражды, обиды. На душе вдруг стало так гадко, что хотелось выставить Рому за дверь и пусть сам с этими чувствами и разбирается. Но так нельзя.  Нельзя, потому что он спас ему жизнь.  Нельзя, потому что Антон не хотел больше бояться его и школы.  Нельзя, потому что Рома должен был знать правду.  Нельзя, потому что он устал.  — Что ты сказал?, — голос Ромы звучал почти испуганно. И Антон с уверенностью мог сказать, что никогда не слышал из уст Пятифанова ничего подобного.  — Я сказал, что она мне никогда не нравилась, Рома. Меня просто ты раздражал, вот я и хотел тебя задеть лишний раз.  — И ты терпел побои, зная, за что получаешь, и не мог сказать, что Полина тебе нахуй не нужна?  — Ага.  — Петров, — взгляд метнулся на лицо Ромы,  на котором в этот момент было так много эмоций, что он растерялся, — Ты больной? Скажи мне честно?  Антон вытаращился на него во все глаза, не зная, сарказм это или он реально настолько ебанутый, раз заставил Рому смотреть на него так.  — Я?  — Ну не я же блять, Петров! Я же не просто так тебя дрочил четыре месяца! Я-то думал, блять, что ты к Полине свои яйца катишь, вот и пиздил тебя! А тебе все это время похуй было?! — голос Ромы почти срывался на крик, но после того, как Антон шикнул, сменился на злостный шепот, — Ты вообще больной ублюдок, мог же со мной по-пацански поговорить, столько раз тебе говорил, не лезь к Полине, а ты специально все это вытворял? Ты придурок?  — Да, придурок! Не мог же я тебе проигрывать постоянно! А потом узнал что ты так печешься из-за Полины, так и решил тебя позлить.  Рома тяжело вздохнул и накрыл глаза руками, растирая их то ли от сонливости, то ли от злости.  — Петров, я когда за пару дней до инцидента с тобой Бяшу нашел, думал, что все наладилось и ровно мне было. А на следующий день увидел объявление о пропаже. С твоим лицом. И похуй мне должно было быть с колокольней башни, да только сердце в пятки ушло, что еще одного потеряем, — голос его звучал тихо, а глаза смотрели прямо в голубые напротив, будто пытаясь внутри их найти нужные себе ответы — Я когда гараж этот нашел, сразу понял, что что-то не то… А потом тебя увидел, бледного, в веревках, попытался разбудить, а ты весь ледяной, пульса почти нет. Петров, мне было плевать на все дерьмо, что ты делал, но если бы ты там, блять, замерз насмерть, я бы себя никогда не простил.  Каждое слово, вырывавшееся из губ напротив, заставляло пульс подниматься вдвое выше нормы, а сердце неприятно ныть. Горькая правда била сильнее, чем он мог вынести. Антон не готов был услышать это. Точно не сейчас.  Но он уже здесь, сидит перед ним, ругается и оправдывается, хотя не должен. Тот, кто должен был оправдываться — это он сам. Так почему Рома перед ним сидит распинается?  — Рома.  Голова совсем потускневшего Пятифанова медленно поднялась вверх, впиваясь глазами в лицо Петрова, будто пытаясь прожечь в нем дыру. — Прости меня.   — Да уж, Тох… Я тоже хорош. Как дурак к тебе придирался вечно. А надо было только поговорить, вел себя как маленький.  — Ну формально ты и есть маленький, — Антон впервые улыбнулся и сразу же получил локтем в ребро. — Ты давай тут тоже не умничай, Петров. Давно в глаз не давали?  Из груди впервые за эти дни вырвался искренний смех, и он почувствовал настоящее облегчение. Боже, какой же Антон всё таки дурак, Ромка правильно говорит.  Ромка.  Тот выглядел менее напряженным, а на лице Ромы Антон заметил еле заметный намек на улыбку. Означало ли это то, что он был прощен, Петров не знал, но надежды, что вражда кончилась не терял. Он пытался уловить на лице Ромы все то, о чем он думает, но не успел, потому что тот неожиданно поднялся с койки.  — Мне наверное пора.  Слова дошли не сразу, и он кивнул. Снова осторожно поднимаясь с кровати. За окном, на удивление перестала идти метель. Снег медленно падал вниз, а снежинки были такими большими, что при желании можно было разглядеть их узор на подоконнике.  Рома осторожно спрыгнул вниз и посмотрел на Антона. Он не знал, о чем он сейчас думал. Жалел ли Рома после, что спас его? Он не знает и вероятнее никогда не узнает, но сейчас Антон хотел сказать лишь одно. — Спасибо. Ну… За то, что спас.  Рома, готовый было уже уходить, слабо улыбнулся и развернулся в сторону дороги.  Да, Антону вероятно придется о многом подумать, но сейчас он жутко устал и стоило голове опуститься на подушку, как он моментально уснул…» И именно события четырехлетней давности Антон мог назвать переломной точкой в их отношениях. Да, друзьями они стали далеко не сразу. Сначала изредка кивали друг другу в коридорах школы, потом начали подсаживаться за одну парту, когда в классе не было Морозовой и Будаева. А потом и вовсе начали собираться после уроков вчетвером: то играя в приставку, то устраивая чаепития у Полины на полу, то собираясь на каток, стараясь ловить другу друга, когда ноги в очередной раз собирались разъезжаться.  Но чувство скрученного живота и учащенного сердцебиения от присутствия Пятифанова рядом никуда не делось, а теперь наоборот, появлялась всегда, когда они оставались наедине. И Антон не краснея пялился на профиль Ромы, стоило тому отвернуться, чтобы выпустить очередное облако дыма.  Антон долго не понимал этого влечения к другу, считая это лишь особенностью своего характера. Но он никогда не хотел лишний раз прикоснуться к Полине. Или пригласить Бяшу наедине смотреть что-нибудь к нему в гости, когда родители уедут. Или до ночи задерживаться на холоде с ними, лишь бы подольше смотреть в их глаза.  А с ним — хотел.  До Антон не сразу дошло, что это все выходит далеко за гранью дружбы и быть так не должно, но он ничего не мог с собой поделать. Соблазн остаться наедине был слишком велик. Он каждый раз обещал себе отстраниться, прекратить смотреть так открыто, но только находил глазами его взгляд и тонул в нем с концами, не желая возвращаться назад.  Рома, который раньше казался по уши влюбленным в Полину, классе в седьмом признался, что симпатию к ней всю растерял и больше как девушку не воспринимает. Бяша на это лишь посмеялся, похлопав друга по плечу и заметив, что тому давно пора было это перерасти. А Антон наконец-то полностью выдохнул, чувствуя облегчение за весь год их трудных отношений.  Однажды, когда Рома был у него дома Антон случайно опрокинул свой альбом для рисования Тот, как назло, упал страницей, на которой был в красках разрисован профиль друга. Сказать, что он был готов провалиться под землю — ничего не сказать. Антон был готов к осуждению, ссоре или хуже того, недопониманию.  Рома тогда потянулся руками к альбому и долго, нахмурившись, рассматривал портрет, будто усомнившись в собственных чертах лица, а потом поднял растерянный взгляд и пробормотал:  — Почему ты раньше не показывал, что меня нарисовал? Ахуеть, Тоха, это реально очень круто… А можно я себе его оставлю? Ну, если тебе не жалко конечно.  У Антона тогда с плеча свалился не камень, а целая груда, оставив в груди теплые слова, засевшие так глубоко. И конечно он отдал ему этот потрет, в шутку расписавшись на обратной стороне рисунка, на что Ромка серьезно кивнул и пошутил, что когда тот прославится, будет всем городским пальцем тыкать и любоваться.  Смеялись они после этого долго.  Правда Роме повезло, что он не увидел другую страницу. Точнее, многие другие. Потому что альбом на восемьдесят процентов был заполнен им, и Антон с точность мог назвать его своей единственной музой.  Какой же он всё таки был красивый, увереный, порой упрямый, но всегда справедливый.  И кажется Антон зашел слишком далеко, но…  Взгляд опустился на тетрадь по литературе, в которой аккуратным почерком было выведено:              Двадцать первое апреля.               Домашняя работа.              Сочинение на тему:        «Что для вас значит любовь?». И да, возможно, Антон написал слишком много, но он никогда не будет жалеть об этом, даже если Лилия Павловна попросит его прочесть сочинение вслух.  Потому что его любовь — это зеленые, пробивающие до мурашек, глаза, в которых он погряз с головой и совершенно не хочет вылезать.  Потому что его любовь — Рома Пятифанов, которому когда то он был готов сломать лицо просто за то, что он есть.  А сейчас он улыбается, смотря в тетрадь по литературе, и наконец-то откладывает ее в сторону.  Потому что свое задание он выполнил.  Он знает, что для него значит любовь.