Чёрные птицы

Mystery of love — Sufjan Stevens

В один из декабрьских вечеров Уилл Байерс предпочёл уютно съежиться в своей постели, нежели чем пойти на атмосферную прогулку с друзьями, выпив по чашке дорогущего глинтвейна. Хлипкое дерево кровати скрипело каждый раз, стоило парню потянуться за новым карандашом, чтобы нарисовать ёлку. Вокруг него расстилалась стопка исписанных листов вместе с одинокой горкой из деревянных крошек. Где-то на полу валяется грязная тарелка, которую Уилл хотел добросовестно помыть ещё час назад, пока не увлёкся приливом рождественского настроения. По карнизу зашторенного окна растянулась гирлянда, надежно закрепленная изолентой за 2 доллара: уютно, красиво, и ой как непрактично. Конечно, праздничная атмосфера тепло окутывала всю крохотную квартиру, но такое обилие цветов не делало Уилла ни более счастливым, ни более веселым. Он всмотрелся в мигающие огоньки. Неестественный свет раздражал глаза, и без того уставшие, поскольку приходилось всматриваться в альбомный лист в полумраке. Да и вставать было влом: переключатель находился слишком далеко. Такая судьба была ему уготована ещё на три дня до Рождества и на шесть дней до нового семестра в колледже. Девять дней пустоты в заполненной квартире. «Почти столько же, сколько и кругов ада по писаниям Данте» — звенит где-то в черепушке знакомый голос. Вот ирония: самое веселое по мнению Нью-Йорковских журналов время становится для кого-то самым душным и невыносимым. Какая трагикомедия. Уиллу Байерсу двадцать, и он частенько забывает, что живет не один. Если бы не свежее молоко и новые банки газировок в полуживом холодильнике, то подумал бы, что крыша едет. Его сосед едва ли попадается в поле зрения вот уже полгода. Их когда-то близкое общение, полное «когда мы вырастим» и «не хочу без тебя» начало перегорать, как лампочка на кухне. Постепенно, от малейших мерцаний, характерных для плохой проводки Бронкса, заканчивая внезапным полным отключением. Оно просто спадало естественно, будто само по себе. Уилл чувствовал, будто наблюдает за сценой фильма со стороны: как зритель, он ничего не может поделать, как бы ни пытался. Ведь сюжет пишет не он. Конечно, поначалу было все нормально: вот они снимают квартиру вместе, деля счета между собой. Проводят время вместе на диване по выходным, смотря новые винтажные фильмы. Звонят в Хоукинс с одного мобильника. Но потом постоянное пребывание рядом приедается, сменяясь «мертвой точкой», которую не замечаешь в угоду рутинной привычки. Люди становятся все больше привидениями друг для друга: темы для разговоров пропадают, появляется новая жизнь, вне той, которую уже когда-то делили вы. Последний раз Майк спрашивал как его дела 147 дней назад. Ну и ладно. Оправдываться тем, что это нормально, когда люди вырастают и отдаляются — тоже самое, что гладить себя, когда что-то болит. Боль не уйдет, но хлипкая опора из самоподдержки есть. А значит, есть на что опереться. Уилл стирает пальцем следы графитовой крошки с листа и плюхает альбом на подушку. Этими же пальцами он проводит по основанию шеи, массируя загривок с недовольным стоном. Шея затекла от такого положения. Вздохнув, как после утомительного сна, он шлепает босиком на кухню, не удосужившись даже включить свет в комнате. Есть в этом что-то уютное: раствориться в темноте, такой тихой и спокойной, почти что убаюкивающей. Слегка загорелая кожа покрывается мурашками, стоило выйти в коридор. Окно слегка приоткрыто, пропуская в квартиру жженный ледяной воздух вперемешку с запахом сигарет. Под верхними шкафами деревянной столешницы горит холодный тусклый свет светодиодной ленты, которую парни предпочтительно оставляют на ночь. Поскольку счёт за электричество платит не Уилл, грех жаловаться. Разве что на мелкий писк от напряжения, который разносится по и без того больной голове. Парень достаёт чистый стакан из посудомойки — горячий и сухой — и крутит маховик, наливая себе воду. Под шум струи открывается входная дверь. Привыкший к мёртвой тишине и неживой мебели, Уилл поворачивает голову, замечая движение краем глаза. На порог заходит Майк, занося с собой сквозняк. Весь запыхавшийся, отросшие кудри прилипли к мокрому лбу, на впалых щеках проступает алый румянец. Уилл не видел его так долго, что искаженная фантазиями внешность на страницах альбома начала расходится с внешностью настоящей. В руках он крепко держал пакеты, набитые до отвала — аж костяшки побелели. Их он неряшливо кидает на пол с характерным шуршанием целлофана, пытаясь отдышаться и снять мокрые ботинки. «Нельзя так пялиться на человека» — влепляет себе мысленную пощёчину Уилл. Пусть даже если и раньше в этом не было ничего такого. Парень отворачивается обратно к мойке. Захотелось закусить щеку. Аж зубы чешутся. И все чешется. Блять, ему бы ко врачу сходить по-хорошему. Пережидая нервные секунды, пока Майк не обратит внимание, что он в квартире не один, остаётся только разглядывать все, что попадётся под руку. О, блестящая мойка! Красивая. Квадратная такая, металлическая… Надо будет помыть её на выходных. Вон разводы какие. Уилл надеется, что его скверный вид позволит смешаться с вечерней темнотой. Вспоминается газетная статья пятилетней давности, доказывающая, что неловкость делает человека более честным и симпатичным. А ещё, что ей подверженны люди тревожные и самокритичные. Ну и идиот. Краем глаза Уилл замечает, как тело Майка обратно расправляется, принимая вертикальный вид. Голова, судя по всему, теперь смотрит в его сторону. — Привет. — Майк звучит немного загнанно, и голос его прорезает ту самую уютную тишину, в которой Байерс уже успел обжиться и почти что стать единым целым. Уилл с неохотой оборачивается. Синий свитер на плече Майка сьехал от тяжести рюкзака, обнажая бледную, чётко очерченную ключицу. Подол старых изношенных джинс весь в пятнах от луж, потемневшая ткань прилипает к носкам, растаявший снег капает на паркет. Он будто бы через сугробы тащился. — О, привет. Уилл прочищает горло, стараясь звучать как можно более расслабленным и равнодушным. А он не спокоен? Ещё как. Пять минут назад едва не уснул. Сейчас воды попьет и уйдет обратно в свою душную берлогу, где ему и место. Заполняющая воздух неловкость бьет его током по кончикам пальцев, вытесняя весь воздух из груди. Тишина из уютной теперь становится давящей. — Шоппинг? — вырывается вслух. Майк, будто не он, а Уилл только что пришёл с улицы, смотрит себе под ноги, словно впервые в жизни видит пакеты. — А… Да, — кротко кивает он, не двигаясь с места. — Ходил купить подарки. Уилл зачем-то кивает в ответ. Эта нелепая пародия на разговор сведёт его с ума быстрее, чем бездельные каникулы. — Круто. — Круто, — сразу же отвечает на выдохе Майк. Но не сдвигается с места, словно чужое ненужное внимание приковало его гвоздями к входному коврику. Он чешет нос, скользя сухим, как наждачка взглядом по одежде Уилла. К его стыду, на нём всего лишь мятая поношенная футболка, тугая в предплечьях, и домашние хлопковые штаны с выцветшим пятном от кетчупа — одни из многочисленных вещей, которые пришлось донашивать вслед за Джонатаном. Щеки резко вспыхивают, как спичка, вынуждая Уилл отвернуться и вспомнить о таком жизненно важном предмете, как стакан с водой. Как унизительно. От этого взгляда хочется раствориться как шипучая таблетка. — Вода? — голос Майка неровный, словно забор криворукого. Уилл снова переводит взгляд на стакан в руке. — Да. Да… — сердечный пульс набатом стучит в висках. — Горло пересохло. — Понятно. Круть. — Майк шумно сглатывает, нежная кожа натягивается под движением кадыка. — Я, это, пойду к себе тогда. Скотч с фарфоровых кусочков сердца начал отклеиваться. — Да, конечно. — мычит Уилл, поднося несчастный стакан ко рту. Остатки гордости не дают ему посчитать важным спросить, когда они уезжают обратно в Хоукинс. Но дают расслышать шум шуршащих пакетов и легкие шаги позади себя. Тёплый свет, хлопок двери. Ничего страшного.

***

Тьма сгущается все гуще. Уилл живёт от кошмара до кошмара. Кажется, он вечно наказан засыпать с мыслями о тёмных лозах, обвивающих его шею, позже просыпаясь в поту с фантомным удушьем. Это воспоминания, разъедающие мозг как трупные мухи, которые не отмоешь ни одним порошком. Запах крови и гнили. Холодная, гадкая слизь, обвивающая щиколотки, затем медленно поднимающаяся к коленям, бедрам… Уилл вскакивает с кровати, нелепо ковыляя в туалет на трясущихся ногах. Тяжело рассмотреть куда идёшь, когда глаза застилает пелена из слез. Он успевает рухнуть над унитазом, плашмя разбив коленки о холодный кафель, прежде чем его выворачивает наизнанку. Перед ним все ещё пестрит калейдоскоп из мучительных снов. Картинки смазанные, нечёткие, двоятся в глазах, но такие настоящие и живые, вызывая самый что ни на есть первобытный страх. Он нажимает на кнопку слива, выдыхая как казненный перед минутой смерти. Удачно встаёт на ноги с первой попытки, и оперевшись о раковину, включает воду. В зеркале кто-то другой. Это не Уилл Байерс. Младший сын Джойс был милым румяным мальчиком с аккуратной причёской-горшочком, которую он когда-то так рьяно ненавидел. В отражении был юноша: ныне лохматый, с лопнувшими капиллярами в глазах и бледными губами. На лице незнакомца ни намека на румянец, ни тем более на очаровательную милоту. Этот «кто-то» слишком много думает и мало спит. Зачерпнув ледяную воду, Уилл задерживает дыхание, окуная лицо в ладони. И держит, пока все его тело не онемеет, мысленно повторяя себе, что он здесь, он в безопасности и его не тронут. Вот же дрянь. Он выходит в коридор, молясь, что окно на кухне ещё открыто и из него дует прохладный ветер. Чем больше холода — тем лучше. Духота, прохлада. Прохлада, духота. Свое поломанное тело было тяжело держать в одной температуре, особенно, когда две крайности из них были связаны с худшими воспоминаниями его жизни. В квартире за сто пятьдесят баксов тяжело не задыхаться и не замерзать. В полной темноте глаза Уилла находят остаток теплого света, просачивающийся на паркет из закрытой двери. Майк ещё не спит? В голову приходит две мысли: спросить о билетах в Хоукинс — потому что скоро Рождество, а они желанные гости своих родителей — и другая, взбалмошная мысль голодного разума: побыть хотя бы пару минут в присутствии живого человека для ясности ума. Последнее откровение улетучивается как черная сорока из окна его спальни. Уилл выжидает десятую секунды и слабо стучит костяшками о белое дерево. Майк лежит на мятой не заправленной кровати в полный рост, его ноги ниже колена висят в воздухе. Подушка съехала с предназначенного для неё места, уместившись на углу возле пустой стены. На мягкой плоскости расположился разворот комикса, похожий на «Икс-Мэна», на пару с раскрытой упаковкой картофельных чипсов. Сосед поднимает голову, и лицо его отражает то ли замешательство, то ли удивление. — Не спишь? — голос Уилла слабый, слегка хриплый после минутных потуг в объятьях унитаза. Майк ёрзает, подтянув одну из длинных ног к себе. — Не-а. — он чешет голову, его волосы напоминают больше воронье гнездо. — А ты? Внимание к его персоне ощущается как горький шоколад. — Я, это, — Уилл опирается о дверной проём, прислоняясь телом к дереву. — Хотел спросить насчёт билетов домой. Дом. Слово из трёх букв. Оно ощущается как что-то почти забытое, но теплое и абстрактное, как цвета его гирлянды. Губы Майка формируют одну большую букву «О», карие глаза суетятся, бегают по пространству вокруг. — А, ну да… Как раз завтра хотел купить. Одна из его излюбленных привычек — откладывать все до последнего момента, пока не начинается паника вместе с тревожными мыслями «Хоть бы успеть». Уилл сжимает губы, фантомный оттенок усмешки рисует ямочки на щеках. — Ты как всегда, — он едва шепчет, усталость и теплота присутствия Майка размягчают бессонный разум. — Хотелось бы попасть домой вовремя, знаешь ли. Морщины на чужом лице разглаживаются, а кончики губ устремляются ввысь. — Как будто там без нас пропадут. — Понятно дело, ты из нас средний ребёнок в семье, — Уилл усмехается, его плечи непроизвольно дёргаются. — Но вот Джойс с ума свихнется без меня. Майк роняет голову. Копна смоляных вихрей застилает его лицо, оставляя Уилла только гадать, какое у него сейчас выражение. Тишину прорезает едва уловимый смешок. — Да как не забыть. Она же разбомбила базу русских, потому что у неё… Это, — он щёлкает пальцами, пытаясь освежить воспоминания. — Как его… Уилл выжидает, затаив дыхание, а щёки начинают болеть от дурацкой улыбки. — Что у неё там было? — Магнитики падали с холодильника. — поддакивает Уилл следом, не в силах сдержать вырывающийся смешок. Прыснув, Майк трёт переносицу, прикрывая глаза. — Я её боюсь. Страшная женщина. — Поверь мне, я тоже… В крохотном мире происходит второе глобальное потепление, о котором не будут ни писать в газетах, ни выкрикивать опасения не международных форумах. Эта жара заполоняет внутренности Уилла, растекаясь как сладкий мёд. Тёмные лозы покорно отступают от огня. Никто из них не отводит взгляд. Оживившись, Майк опускает взгляд на свой комикс, прежде чем перекатиться на бок, покидая нагретое место. Только сейчас Уилл замечает, что он успел переодеться, и теперь лежит в клечатых штанах на пару с разношенным лонгсливом «Адского клуба», оставшегося со школьных времён. Этакая милая замашка на домашний панк. — Хочешь глянуть? Тут новый том вышел, только купил. Пульс учащается, а голова приятно идёт кругом. Словно в груди распускаются кровавые розы, колющие внутренности. Выбор несложный, почти что уморительный: вернуться к себе, попытаться уснуть, или побыть здесь ещё совсем немного, цепляясь когтями за последний кусочек внимания. Голодный Уилл даже не думает: лишь кивает, на автомате закрывая за собой дверь, пока в животе оживает сад бабочек. Он покорно садится на освободившееся место, стараясь не задеть ненароком чужие вещи. Ложится на живот в безопасной близости, стараясь не касаться чужого тела, от которого так и исходит манящее тепло. Ткань постельного белья приятно ощущается под кожей после холодного кафеля туалета. Место нагрето будто специально для него. Сгибает колени, оставляя ноги болтаться где-то в пространстве. Перед глазами появляется разворот глянцевых страниц. Уилл успевает затупить, всматриваясь в нарисованные детали: запоминает, изучает как лежат тени, как отрисованы ракурсы. Художественная привычка. Майк, похоже, ничего не говорит: лишь испытывающе рассматривает чужое выражение лица. Если бы ему не нравилось — он бы прямо сказал. Это как раз было в стиле Уиллеров. Тем более, инициатива была с его стороны. Не наоборот. И за это Уилл может только выразить мысленное «спасибо». Тёплое такое, щемящее сердце, беззвучное, потому что Майку знать об этом не обязательно. Спасибо, что не оставил одного. — Прикольно, да? — бормочет Майк, не сводя пристальных глаз. — Да. Уилл только и может, что улыбаться как дурак, листая страницы с тихим восторгом. Наверняка он сейчас выглядит глупо, рассматривая панели как глупый пятилетний мальчишка, родители которого подарили первый в его жизни комикс. Он проводит пальцами по приятной бумаге, прислушиваясь к шелесту страниц и едва уловимому запаху свежей печатной краски. Ему снова десять. Он сидит на старом диване в подвале Майка, где они читают на пару один комикс, заботливо купленный миссис Уиллер. Вокруг летают частицы пыли от заброшенных предметов, а солнечные лучи согревают его шею. В носу стоит запах озона — летние дожди в Индиане явление частое — на пару с запахом запеченных яблок в духовке наверху. И в голове нет ни тревог, ни тёмных лоз, ни ужасного голоса, от которого волосы встают дыбом. В груди так хорошо и свободно. В голове — пусто, и в ней эхом не раздаётся ничего, кроме звонкого смеха и ласкового тона мамы. — Тысячу лет не читал комиксы. — выдыхает Уилл. Он переводит воодушевленный взгляд на Майка, чьи губы уже расплываются в улыбке. Тут же спотыкается о мысль, что впервые за долгое время видит его так близко. Под освещением настольной лампы родное лицо приобретает новые краски, становясь картиной акварелью. Аккуратный нос, осыпанный морем веснушек, бледнеющих зимой. Чуть выше — длинные густые ресницы, дрожащие во время чтения. Зрачки тёмных глаз смешиваются с радужками, становясь одним большим пятном чернил. Уилл знает это лицо от и до: может нарисовать его хоть с завязанными глазами, отметив все родинки в точных местах и повторив идеально цвет глаз без нужных красок. Оно уже высечено скальпелем на подкорке его мозга, не то опухоль, не то шрам. Уилл Байерс — влюбленный придурок, рана которого никогда не перестанет кровоточить. Он слишком привязан к остаткам того, что было до неё. В его жизни не было много стабильности, когда земля под ногами в буквальном смысле рушилась, унося его за собой в кромешную тьму. Но он раз за разом продолжал теплить и выращивать в себе то, что посеялось зерном в первый день детского сада. И продолжал даже после того, как чувства начали вонзаться в него ядовитыми шипами, а свет, излучавшийся изнутри, становился слишком ярким, что ни одна одежка или ложь не могли потушить его. Это его шипы и он к ним привязан. Кончиками пальцев Майк пододвигает к себе комикс, чтобы схватится за угол страниц и перелистнуть их в самое начало. Уилл даже осмеливается украсть одну чипсину из упаковки под чужой взгляд, полный притворного презрения. Идиллия, которую никто не смел нарушать, кроме рёва автомобильного двигателя за окном, продлилась ещё примерно два часа и несколько минут, пока спина не начала окончательно затекать. Майк сдался получасом ранее: теперь распластался на кровати, подперев подбородок скрещенными руками. Веки его отяжелели и начали опускаться все чаще и чаще, пока это не стало заметно краем глаза. Уилл же, в силу своего финансового происхождения, держался дольше, прежде чем начал бесстыдно зевать пока не вывихнется челюсть. Когда игнорировать ноющую боль в шее становится невыносимым, он опускает голову: спазм потихоньку отступает, а лоб соприкасается с прохладной поверхностью матраса. Приятно. Майк поворачивается в сторону, используя тонкие руки как свою подушку, тут же встречаясь лицом к лицу с Уиллом. — Может, пойдем спать? — хрипит он, подхватывая чужие зевки. Конечно, Уилл ничего не ожидал, будучи приятно насладившимся спонтанным общением вдоволь. Он не уходит: просто перемещается в другую комнату. За стенкой все равно будет живой человек, даже если по ощущениям гипсокартон становится крепче застывшего бетона. Вот и всё. Он моргает, пытаясь придти в себя от безмятежного наваждения. Оглядывает комнату, словно прощаясь с ней, и, шумно втянув воздух, как от крепкого сна, садится на кровати, отвечающей протестующим скрипом. — Да, стоит. — он кивает, готовясь к капитуляции обратно в свою обжитую темноту. — Я, тогда, наверное, пойду… Растирает вспотевшие ладони о бедра, приводя тело обратно в чувства. Тут же встаёт с кровати, затёкшие колени неприятно хрустят. Голова идет кругом. — Нет, нет, я имею в виду, ты можешь остаться, — позади слышатся шорохи одеяла, чужой голос становится крепче, сбиваясь в дыхании. — Ну, в плане, если ты, конечно хочешь. Блять, конечно же, Уилл хочет. Может, он спит? Может, он, как последний придурок, все-таки уснул во время прочтения комикса и не заметил этого? Он оборачивается в неверии. Майк теперь лежит на боку, облокотившись на полусогнутую трясущуюся руку, но его, кажется, это мало волнует. Зато голова — полный хаос из спутанных волос, небрежно падающих на лоб. Выглядит он отвратительно уютно, и Уилл готов побить себя за такие мысли. — Что? — облизывает засохшие губы. Майк принимает положение сидя. Он пожимает плечами, густые брови создают морщину между собой. — Ну, знаешь. Как раньше. Когда мы были детьми. Уилл прекрасно помнит все их совместные ночёвки в Хоукинсе. Майк часто предлагал разделить старый матрас на полу своего подвала. Плотно поужинав, они вместе садились придумывать новую кампанию для команды, окунаясь с головой в фантазии и новые сюжеты. Там, где Майк писал — Уилл иллюстрировал. Из них всегда получался продуктивный дуэт. Ложившись спать, они обожали обсуждать все подряд до полного изнеможения, пока один из них не уснёт в процессе разговора. — Ты предлагаешь мне ночевать у тебя? Майк молча кивает. — Если ты, конечно, этого хочешь. Уилл оглядывается в сторону двери. И думает: хочется отшутиться, сделать небрежный подкол, спрятав за собой горящие от стыда щёки, стоит ему пойти к себе обратно. — Ладно. Майк убирает комикс на край прикроватной тумбы, ставя в одну стопку с небольшим блокнотом и наручными часами. Предусмотрительно выключает свет торшера, отсутствие которого погружает комнату в полутьму, оставив все освещение на серый рассвет из окна. Стук сердца заглушает все попутные шорохи. Уилл плюхается рядом на свободную подушку. Чуть погодя, на его уровень подтягивается и сам Майк, накрывая их тела тяжёлым одеялом. Неловкость холодных стен накатывает вместе с дрёмой. Глаза напротив медленно бродят по лицу, каштановым волосам, слегка загорелой шее. Проверяет, что за человек перед ним. Если знать Уиллера чуть получше, можно с уверенностью судить, что парень слишком сильно думает о чём-то, но виду не подаёт. — Как твой сон? Такой внезапный вопрос вводит в ступор. — Нормально, наверное. Тишина. — Тебе опять снился кошмар? — Майк шумно сглатывает. Конечно, он догадывается. Не стоит забывать, что он знает Уилла также хорошо, как и свои пять пальцев. — С чего ты решил? — шепчет он, позволяя глазам ненадолго закрыться. В очередной раз уходит от ответа. Никак не может отделаться от детской ненависти за то, что его все ещё могут считать хрупкой фарфоровой куклой, за которой нужен уход. — Ты бледный. Глаза у тебя красные. Тёмные зрачки смотрят насквозь, поглощая всё на своём пути словно космические воронки. — Недостаток витамина «Д». — пожимает плечами Уилл. Матрас прогибается под чужим весом, стоит Майку пододвинуться поближе, подперев голову рукой. В нос ударяет запах чужого тела, смешанный с запахом мыла: что-то родное и до боли знакомое сердцу. Приятно. Хочется прислониться поближе, ненароком вздохнуть, окунув лицо в тёплую шею. Байерс зарывается носом в чужое одеяло, преследуя остатки неуловимого комфорта. Настигший уют не оставляет попыток протестовать: глаза склеились насовсем. — Мне тоже снятся. — признаётся Майк, голос его постепенно угасает как свеча. Уилл очень надеется, что ему не послышалось. — Кошмары? — он лениво приоткрывает один глаз. Лицо парня почти не видно: оно смешалось с голодной темнотой, вместо этого оставившей на память едва уловимый силуэт. — Да, — шепот мягкий, как хлопок. — Это нормально? Столько времени прошло. Будто кошки скребут больное горло, раздирая плоть когтями до полного кровотечения. — Ты спрашиваешь не у того человека. — сипит Уилл. До слуха доносится тяжелый выдох, одаривающий щёку своим теплом. — Верно. Прости. «Совсем, как в детстве» — хочется усмехнуться. Но вместо этого громко зевает, не удосужившись закрыть ладонью рот. — Нас, походу, никогда не оставят в покое. Дрёма доходит быстрее, чем осознание такого откровения. Был бы Уилл в сознании, он бы встрепенулся, с удовольствием выслушал, и даже, возможно был бы готов обсудить больную тему. Кажется, прошло ещё несколько минут забвенного затишья. — Уилл? — Майк шепчет в пустоту. Губы вяло двигаются, из них вырывается едва слышный звук. — Да? — Мне жаль. Уилл успевает только промычать, прежде чем отключается с усталостью шахтёра. Сквозь сон он слышит, как за окном трескается лёд.