Лишь наша любовь

      Дань Хэн невесомо проводит пальцами по щеке Келуса, отчего кожа тут же покрывается слоем мурашек. Немного щекотно, но Келус, наоборот, лишь льнет к теплой, родной руке. Сам же опускает ладони на грудь, ощущая кожей бешеное сердцебиение Дань Хэна. Это из-за него он сейчас такой… Раскрепощенный, взволнованный, желающий. Любящий. Эта мысль разливается медом где-то внутри: между сердцем и разумом — Келус не знает, есть ли такое место и где оно, но все же уверен, что сладость окутывает и то, и то.       Взгляд сам скользит выше. От собственных пальцев к чужим глазам — морю. Келус столько раз видел это просящее выражение лица, столько раз считывал в нем ту мирную, нежную любовь, принадлежащую Дань Хэну, а направленную на него, но с тем… считывал в бушующих морских волнах нетерпение. Неизвестно как, но кажется, будто вода в море глаз Дань Хэна горячая, почти кипяток, который вот-вот выльется наружу слезами. Чистыми и невинными — слезами искренней и ничем не омраченной любви.       Дань Хэн чуть приоткрывает губы. Кажется, хочет что-то сказать, но внезапно возникшее смятение на его лице сообщает о том, что найтись со своими мыслями Дань Хэн не может. Он разнежен, он в безопасности, он имеет право чего-то не знать, не понимать, бояться — ему хорошо, потому поток мыслей его теперь беспорядочен, ведь ему вовсе не обязательно сохранять холодный и расчетливый разум. Келус этим доволен. Ему всегда больше всего на свете хотелось быть для Дань Хэна тем, с кем он будет просто собой. Просто любящим, добрым и искренним Дань Хэном.       Келус чуть наклоняется с улыбкой, оставляет мягкое касание на приоткрытых и чуть влажных губах. То ли ему кажется, то ли у Дань Хэна они действительно сладкие — но этот привкус ощущается остро. Хочется зацеловать, но и не хочется торопиться. Хочется.       Мысли плывут. Переплетаются с нечеткими и слегка размазанными желаниями, с бушующими чувствами и яркими ощущениями нежных касаний — это Дань Хэн нервно перебирает волосы на затылке.       — Волнуешься? — непроизвольно вырывается у Келуса сиплый шепот. Нарушает такую тягучую и почти щекотную тишину, но… это не плохо. Дань Хэн любит, когда Келус говорит с ним. Любит, как ловко тот заполняет молчаливые пространства и находит слова даже там, где им, кажется, нет места.       — Нет, — Дань Хэн качает головой. Честен. И правда, с чего бы ему волноваться? Это ведь Келус, это ведь такая знакомая интимная обстановка в уединении с ним. Не тревожная, а… трепетная.       — Тогда почему дрожишь?       Келусу приходится убрать руки. Одной — упереться в матрас, а другой… коснуться запястья Дань Хэна. Будто подтверждение тому, что Келус все видит и все чувствует — каждую мелкую реакцию и каждое вздрагивание.       — Очевидно, что… — тянет Дань Хэн фразу, а вместе с ней довольную улыбку. — От любви к тебе.       Это нечестно. Слишком влюбленно и искренне. Чем вообще Келус такое заслужил? Дань Хэн ведь правда любит. Так сильно, что Келус будто на себе чувствует, как разрывается его сердце. Ничего. Все равно Келус готов отдать ему свое, если что. Он чуть выгибает бровь: непонимание и легкое удивление отражаются на лице. Это… опасно.       — Я, кажется, горю, — лишь выдавливает из себя Келус, сам удивляясь тому, как такое простое и понятное слово вызвало в нем разрушительный пожар. Руки не держат — он опускается ниже, прижимаясь к телу Дань Хэна своим. Как ярко чувствуются его напряженные сладостным ожиданием мышцы. — То есть… — вдруг добавляет Келус, когда лицо его граничит с лицом Дань Хэна лишь считанными миллиметрами. — Я тоже тебя очень люблю, Дань Хэн.       Как банально. Ничего необычного, ничего нового — стабильность. Но Келусу так даже больше нравится. Постоянство.       Наконец он опускается и накрывает губами чужие. Дань Хэн поддается легко, тянется к поцелую, к Келусу, к его обволакивающему теплу. Касание… лишь подобие поцелуя — жадные и неопределнные мазки по губам, словно никто из них не определился до конца со своими желаниями: мягкие чмоки или страстные и нетерпеливые.       Не найдясь с ответом, Келус отстраняется. Дышит шумно, глядя в глаза, почти обжигает собственным дыханием раскрасневшуюся и припухшую кожу. Какой же Дань Хэн… сексуальный. Со своим томным плывучим взглядом, приоткрытым ртом, массивной размеренно опускающейся грудью и такими глубокими глазами. Невозможно, слишком завораживает.       Келус шепчет, едва шевеля губами от своего оцепенения:       — Ты такой прекрасный у меня… — и тут же тянется выше с улыбкой, чтобы завидеть едва заметный румянец, появившийся на горячих щеках. — И милый.       Дань Хэн ничего не говорит, но глаза его почти истерично бегают туда-сюда, словно он задается вопросом: «А что следующим Келус скажет? Как смутит в этот раз?»       Знает ведь, как Дань Хэн неустойчив перед похвалой и комплиментами.       Знает и потому говорит:       — Мой самый красивый.       А затем целует. Специально не в губы, чтобы не дать Дань Хэну им задохнуться — опускается к шее и оставляет на ней влажные, чуть красноватые следы. В таком положении чересчур громкое его дыхание слышится совсем хорошо. Еще чуть-чуть — и оно сорвется на стон.       Келус не планирует тормозить: нагло тянет руки от плеч ниже, усаживаясь на бедра, касается пресса, талии, груди — всего, что попадается под руку. Одежды на них нет уже давно, только вот… процесс это никак не ускоряет. Слишком много простой любви и слишком мало похоти, чтобы набрасываться вот так сразу.       Постанывание, заглушающее вдруг абсолютно все лишние мысли. Да! Келус хотел. Какой же любимый голос.       Улыбка сама расходится по губам, когда он кладет большой палец на губу Дань Хэна, не больно надавливая.       — Какой чувствительный.       Тот отворачивается. Очевидно, пытается скрыть смущение, только вот что-то у него не очень получается… алеет аж до самых ушей. Келус только накрывает щеку мягким касанием в утешающем жесте.       — Да ладно тебе, в этом нет ничего постыдного.       Дань Хэн все же аккуратно поворачивается. Эх, ему ведь тоже иногда важно слышать такое, быть понятым и поддержанным тем, кто так сильно ему нужен. Ну и как его не любить? Такого нежного и чуткого — сердце рвется. Хочется укутать, обнять и никогда никуда не отпускать.       — Знаешь, Дань Хэн, — под стать мыслям заговаривает Келус, все еще поглаживая по щеке. — Я тебя никому не отдам.       Рука как-то сама вздрагивает, будто даже полубессмертное тело Келуса не выдерживает таких откровений. А Дань Хэн доволен.       — А я, кроме тебя, никому и не отдамся, — улыбается он и сам чуть настойчиво тянет Келуса к себе для нового поцелуя. Словно закрепляет такие сладкие слова еще более сладкими действиями. Невозможно уже терпеть. Хочется здесь и сейчас, ну настолько будоражит эта нежность, настолько оголяет нервы и заставляет сознание плыть.       Дань Хэн не очень церемонится: обнимает спину, пара секунд — тянется к ягодицам, проскальзывая пальцами под резинку белья. Нетерпение в нем пылает. Это все их вот эта болтовня виновата!       Блин.       — Дань Хэн… — ни с того ни с сего Келус приподнимается и задумчиво сводит брови. — А я… не слишком много говорю?       Дань Хэн… ошарашен. Пару секунд молчит с открытым ртом, еще столько же — пытается контролировать недоумевающий взгляд, затем все-таки решается уточнить:       — Келус… ты дурак? — искренне, даже без подстебываний. Келус от этой серьезности лишь печально качает головой, заставляя Дань Хэна тут же смягчиться и притянуть его к себе. — Нет, дурачок, — шепчет он губы в губы, прижимаясь лбом к чужому. — Пожалуйста, никогда не прекращай говорить.       Лицо напротив в ту же секунду будто светлеет. Эх, Келус… Сам себе что-то придумал, минута — и уже забыл. Удивительный. Но все еще любимый.       — А теперь иди уже сюда, не могу ждать, — признается Дань Хэн и вновь притягивает к себе расслабленное тело. Мягко целует, а спустя мгновение уже мажет языком по нижней губе, заставляя приоткрыть рот. Келус вздрагивает и нервно цепляется пальцами за слегка вспотевшие обнаженные плечи, когда язык оказывается у него во рту… и все же ничуть не сопротивляется. Конечно же, ему нравится. И он любит эту… характерную для Дань Хэна нежную настойчивость: не требование, а просьбу, нет, даже мольбу.       — Мне нравится, когда ты такой, — выдыхает Келус куда-то между поцелуями, и слова растворяются в этом пространстве. Их тела совсем близко друг к другу, и он чувствует, как нервно и жалобно Дань Хэн ерзает под ним. Келус чуть приподнимается, вновь бросает озорной взгляд глаза в глаза и складывает руки на груди. — Скажи… чего бы тебе хотелось?       Дань Хэн вдруг усмехается и фыркает:       — Ты уже это спрашивал, и я тебе говорил.       Эй! Келус выгибает бровь, и хоть взгляд его не приобретает выражение недовольства, он пытается звучать максимально серьзно:       — Ты сказал недостаточно!       Дань Хэн прикрывает глаза, выдыхая. Конечно же, он все прекрасно понимает. Стесняется просто.       — Хочу… кое-что попробовать с тобой, — внезапный ох Келуса заставляет Дань Хэна открыть глаза, после чего он тут же отводит взгляд в смущении. От него ждут ответа — янтарные глаза так и блещут вниманием и этим поразительным, почти невесомым умением слушать. Но Дань Хэн молчит. То ли выдерживает паузу, то ли сам пытается собрать мысли в кучу, а может… просто позволяет себе расслабиться и никуда не торопиться.       Ему давно больше не нужно никуда бежать, ни от кого прятаться и ни за что бороться. Дань Хэн здесь — в россыпи теплых одеял и таких же слегка неловких, но все равно уверенных объятиях. В ощущении слепого доверия и надежного плеча рядом. На секунду Дань Хэн прикрывает глаза, и кажется, будто перед ним проносятся мириады звезд — созвездия, названные именем того, кому он отдается без остатка и ради кого готов пожертвовать всем небосводом. И это больше не пугает.       Кажется, будто вечность пролетает мимо них, прежде чем Дань Хэн наконец размыкает припухшие губы, выпускает горячий воздух и бросает свой, полный любви, взгляд в чужие — нет, такие родные — глаза. Улыбка сама растягивается по лицу, и Дань Хэн наконец произносит:       — Не будет ли интереснее, если я не скажу, что собираюсь сделать?       Келус внимательно хмурится, облизывает шершавые губы, словно пробуя идею на вкус… не будь здесь Дань Хэна, конечно же, он бы отказался. Не стал бы рисковать, поддаваться каким-то глупым экспериментам и чрезмерно доверять себя чужим рукам. Но рядом с Дань Хэном не было слова «чужой», а возможность получить удар в спину, дискомфорт или давление казалась до того нереальной, что даже смешной. Смешной оттого, как безудержно и абсолютно беззащитно Келус доверял Дань Хэну, позволял делать с собой все, что вздумается. И причиной никогда не было отсутствие инстинкта самосохранения. Впрочем, чем именно это было — Келус так же не стремился называть.       Он лишь улыбнулся в ответ, самой спокойной и мягкой из всех своих улыбок, будто унаследованной от самого утреннего солнца; опустился и прижался лбом ко лбу Дань Хэна.       — Ты можешь делать все, что захочешь.       Кажется, будто во взгляде напротив что-то сверкает, и Келус не может различить краски между возбуждением и простой искренней радостью. Не может, пока Дань Хэн не говорит:       — Хочу… тебя.       Келус ощущает себя проваливающимся в пропасть, ощущает густой воздух каждой клеткой тела, ощущает собственную горящую внутри грудь, но… так и не может понять, что происходит. Потому что в ту же секунду Дань Хэн спускается, подтягивает Келуса к краю кровати и… садится перед ним на колени.       Взгляд судорожно бегает туда-сюда, словно это поможет подобрать хоть какие-то объяснения этому… всему. Дышать становится тяжело, невыносимо тяжело, отчего Келус еле как выпускает что-то похожее на выдох — непривычно громкий и взбудораженный. Дань Хэн поднимает на него внимательный взгляд, и Келусу уже хочется заклеить себе рот, чтобы никогда больше его не открывать — настолько пронзительно он смотрит.       Еле как Келус отрывает руку от кровати, поднимает, зачем-то смотрит на собственную ладонь и протягивает вперед, словно хватает звезды — созвездия имени Дань Хэна. А на деле лишь опускает дрожащие пальцы на чужое лицо. Поглаживает скулу осторожно, словно боится, что вот он — такой уязвимый и открытый Дань Хэн вот-вот и рассыпается на частицы. Но ничего, точнее, почти ничего не происходит.       — Ты слишком громко думаешь, — сообщает Дань Хэн, и у Келуса вырывается лишь ответный хрип:       — Я не умею тихо.       Кажется, Вселенная рушится, потому что Дань Хэн улыбается своей самой яркой улыбкой и шепчет:       — Не думай. Просто чувствуй.       И ему хочется верить. Как и всегда. Что бы ни происходило — это просто его надежный, верный и заботливый Дань Хэн.       Если честно, хочется закричать. От этого взгляда; от рук, цепко хватающих оголенные бедра; от слегка сиплого от нескрытого волнения голоса, который даже без слов обещает, что все будет хорошо; от собственного ощущения безопасности и банально безграничной любви.       И от физического ощущения, так тянущего внизу. Потому что Дань Хэн касается медленно, проводит пальцами горячие дорожки по ногам, до самых щиколоток. Потому что сжимает мягко, опускается, оставляет на коже влажный след поцелуя, а затем продолжает, но уже ближе. И ближе, и ближе. И осыпает поцелуями все чаще и чаще. И поднимает взгляд именно в ту секунду, когда Келусу кажется, что он вот-вот сгорит.       Кончики пальцев дрожат, колени тоже, и это все почти больно, но до того приятно, что Келус даже не в состоянии подобрать ответные реакции. Где-то на краю сознания лишь что-то щелкает, и он опускает широкую ладонь на волосы Дань Хэна, мягко поглаживая.       Келус не скрывает улыбки, когда случайно замечает, как сам Дань Хэн вздрагивает от этого жеста, а легкие поцелуи превращаются в небольные, но настойчивые засосы. Не скрывает улыбки, когда такой взволнованный и искренний Дань Хэн в моменте тянется к его губам за поцелуем, и Келус не может, просто не может его не поцеловать.       И не прошептать в губы:       — Не переживай. Мне нравится. Правда. — Отрывисто. Еле дыша. Но так честно.       Одобрение Дань Хэн запечатывает еще одним поцелуем, а затем возвращается к незаконченному. Опускает руки на бедра с обеих сторон, подталкивая Келуса сильнее раздвинуть ноги, но… не спешит. А тот и не торопит. Им обоим нужно время привыкнуть к новым ощущениям, к новой позе и… вообще всему. Потому что каждый раз как первый, и каждый раз им приходится изучать тела друг друга, смотреть по-новому, уникально — чтобы самостоятельно прочувствовать границы и желания, почти не заявляя о них напрямую. Потому что в этом — их своеобразное, но такое настоящее доверие.       Именно в эту секунду Дань Хэн касается кожи зубами, совсем осторожно, даже не прикусывая, и тут же смотрит в глаза, ища в золотом отблеске хотя бы толику неодобрения, которой хватит на то, чтобы прекратить и больше никогда к этому не возвращаться. Но Келус лишь коротко кивает с привычной улыбкой, а в момент, когда Дань Хэн все же легко кусает бедро с внутренней стороны, неосознанно откидывает голову назад, расплываясь в том же слегка болезненном удовольствии. И ощутимом, почти осязаемым доверием со знанием того, что Дань Хэн никогда не сделает ему действительно больно. Просто не допустит этого.       Внизу живота скручивается тугой узел, и Келус еле держится, чтобы не скользнуть рукой к твердому члену — хочется вверить себя Дань Хэну и только ему, а не поддаваться быстрым физическим желаниям. Так что Келусу ничего больше не остается, кроме как прохрипеть, почти задыхаясь от собственных слов:       — Пожалуйста… давай.       А Дань Хэн… не любитель мучить, настаивать, изводить. Это было понятно давно: попроси — никогда не откажет, никогда не пропустит слова мимо ушей, никогда не сделает что-то назло.       От белья Келуса он освобождает быстро, а вот к действиям все равно переходит далеко не сразу. Сначала касается кончиками пальцев, попутно поглаживая бедро другой рукой, затем только переходит к полной ладони, скользя вверх-вниз до мурашек медленно, отчего Келус почти выгибается, и Дань Хэн спешит объясниться:       — Потерпи. Я просто… не хочу слишком резко.       Переживает? Кажется, очевидно — да. И не скрывает от Келуса волнения, что только растягивает у того в душе целую сеть из нежности, в которую проваливается сердце. Он поднимает брови, растягивает по губам мягкую улыбку, вплетает пальцы глубже в темные волосы и шепчет:       — Все хорошо. Я же скажу, если что-то не так, так ведь? — а затем, дождавшись кивка от Дань Хэна, продолжает: — Тогда тебе не о чем волноваться.       Кажется, это работает, потому что в голубых глазах проскальзывает одобрение, а сам Дань Хэн удобнее устраивается на своем месте, подсаживаясь совсем близко, так, что Келус ощущает на чувствительной коже его горячее дыхание.       Уже приготовившийся к взрыву, Келус вовсе не ожидал, что на деле все будет… так. Что Дань Хэн прикоснется к головке лишь одними губами, а сознание уже поплывет, ноги начнут подкашиваться, а руки — расслабляться. Не ожидал, но именно таким оказался его этот… первый раз. Таким… горячим, естественным и… нежным? По-другому с Дань Хэном и быть не могло. Лишь с ним, до самой дрожи на кончиках пальцев.       Келус выгибается почти неосознанно. И в целом все это — неосознанно, потому что мысли плывут, уходят куда-то далеко, за границы понимания, и Келус впервые осознает, что это такое — не думать. Не проворачивать ворох мыслей в голове, а просто чувствовать. Просто любить и наслаждаться здесь и сейчас.       Дань Хэн целует. Осторожно, медленно. И кажется, будто сердце лопается внутри от того, как сильно хочется его обнять, погладить и прижать к себе, чтобы никогда больше не отпускать. Уязвимого, почти спокойного и такого настоящего Дань Хэна.       Он не спешит, не наседает, не делает резких движений. Двигается плавно, в своей привычной манере, и от этого всего по телу словно бьет электрическими зарядами. Кончики пальцев на ногах подгибаются, руки сами цепляются в волосы Дань Хэна почти истерично, но с этим и мягко, без единой попытки причинить даже малейшую боль или дискомфорт. Келус не давит, не тянет, даже не стонет, считая это таким непозволительным и пошлым в этой интимной тишине. Только лишь громко дышит и шепчет вдруг сквозь тяжелое прерывистое дыхание:       — Ты великолепный. Я… люблю. Тебя.       Кажется, в Дань Хэне что-то щелкает, да и что уж там, Келус сам заливается краской и неизвестно от чего: от губ, касающихся члена, или же от собственных слов. Но в ту же секунду он чувствует, как вокруг кожи эти самые губы плотно сжимаются, и впервые за эти минуты, кажется, думает. Думает, как сильно хочется закричать, но все равно не может, просто не может себе этого позволить и лишь издает глухой хрип.       Дань Хэн не берет глубже, и Келус ничего не требует: позволяет тому действовать так, как хочется. Разрешает все и отдает себя полностью. Позволяет. И доверяет. И знает, что его доверие никогда не предадут.       Неожиданно он чувствует внезапный холод, а легкое небольное давление на коже пропадает, и Келус инстинктивно опускает голову с почти грустным выдохом. Смотрит внимательно: да, Дань Хэн и правда отстранился. Чуть помедлил, будто раздумывая над чем-то, а затем посмотрел прямо на него. И Келус замер.       В этих глазах читалось все: слепое восхищение, неподдельное спокойствие, нежность, любовь и такая чистая искренность. Келус уже и забывает о том, что его больше не касаются, это все неважно. Самое важное — прямо перед ним.       Дань Хэн будто тоже замирает, но тут же приходит в себя и протягивает одну ладонь вперед, сплетая пальцы с чужими, горячими, дрожащими. Все еще смотрит прямо, и с влажных губ срывается тихое:       — Дрожишь, — констатирует он. — Так сильно нравится или переживаешь?       Келус не может не улыбнуться на это. На это. На ничем не прикрытую заботу, такую привычную от Дань Хэна, но до сих пор вводящую в ступор, потому что, почему вообще существует настолько идеальный человек — настолько идеальный и весь для него.       — Схожу с ума, — еле как выдавливает Келус с легкой улыбкой. Дань Хэн выгибает бровь в легком сомнении:       — Это хорошо или плохо?       — С тобой всегда все хорошо.       С губ Дань Хэна, влажных и красных, срывается усмешка, а от этого хриплого голоса хочется разорваться:       — Сходи с ума осторожнее, пожалуйста, — он крепче сжимает ладонь, словно успокаивая, а затем все же возвращается к незаконченному.       Вновь накрывает ртом одну головку, давая привыкнуть к ощущениям, как и прежде. Мягко поглаживает ладонь большим пальцем. Почти сжимает ее, когда берет глубже. На задворках сознания бушует хлюпающий звук, но Келус его игнорирует. Плевать на все это — ему нужно лишь слышать и видеть Дань Хэна и только его.       Келус снова протягивает вторую, свободную, руку, касаясь темных, чуть взмокших волос. Но не вплетает в них пальцы — а перебирает пряди, убирает челку, прилипшую ко лбу. И никакое, абсолютное никакое возбуждение, ничего из физического не может подавить эту заботливую любовь к Дань Хэну.       Ни то, что он начинает двигаться плавно вверх, затем так же — вниз. Ни ощущение медленно подступающего оргазма. Ни собственные искры перед глазами. Ничего. Все это — лишь фон, и Дань Хэн — единственный, кто так важен, чтобы затмить собой все.       Келус на удивление спокоен. Потому что спокоен Дань Хэн. Он чувствует яркое, отчетливое физическое, но оно не выбивает его, не накрывает с головой, заставляя забыть обо всем. Келус гладит волосы, медленно, с довольной улыбкой шепчет «умница» и «любимый», рвано дышит, но ощущает, ощущает себя здесь — с Дань Хэном.       Тот, будто нутром чувствуя потребности, двигается с каждым разом все быстрее, не переходя при этом никаких граней. Не делая неприятно ни себе, ни Келусу, но при этом так четко угождая его нужде в крошечной доле настойчивости. Помогает себе рукой, затем опускает ее на бедро, поглаживая то, вновь касается члена кончиками пальцев.       И Келуса словно накрывает волной. Перед глазами блещут самые яркие звезды, кометы, целая Вселенная. Но он смотрит на Дань Хэна и лишь на него, потому что он один и есть целая Вселенная. По телу пробегает ток, заставляя выгнуться, выдох выходит чересчур громким, потому что Келус уже не в силах себя остановить. Но в силах сказать:       — Я люблю тебя, Дань Хэн.       И получить ответное:       — И я тебя люблю.       В силах почувствовать внезапно появившийся вес на кровати — это Дань Хэн опустился рядом. В силах повернуться, погладить такое раскрасневшееся и испачканное лицо. Дрожа, потянуться за салфетками, попутно извиняясь, мягко вытереть теплую кожу. А затем, как и хотелось, притянуть к себе, чтобы больше не отпускать.       Поцеловать куда-то в висок, прижать и прижаться крепче, шепча на ухо:       — А ты?..       И почувствовать горячий воздух где-то на собственной шее от чужого голоса:       — Мне было достаточно. Я этого хотел.       Келус ежится, хмурится, обхватывает лицо Дань Хэна руками и протестует:       — Но так нечестно! Почему только мне должно быть хорошо?       На что тот лишь усмехается:       — Мне тоже было, Келус.       Келус недоверчиво косится в ответ, после чего Дань Хэн все-таки поясняет:       — О чем ты думал, ну… в тот момент? Об оргазме?       — О тебе, — тут же выпаливает Келус, ни на секунду не сомневаясь в собственных словах, на что Дань Хэн лишь улыбается, явно намекая, что тот сам ответил на свой вопрос.       — И мне было хорошо, потому что я думал о тебе, — все равно признается он, и щеки Келуса вновь розовеют, начиная гореть. — Это лучше любого оргазма.       Хочется заплакать. Вот прям здесь, прям перед Дань Хэном. Но Келус лишь поднимает брови в какой-то слишком запредельной нежности и снова притягивает Дань Хэна к себе, подтягивая одеяло. Накрывает обоих, зацеловывает каждую такую родную частичку любимого тела, говорит:       — Ты прав. Потому что это любовь.       Полностью успокаивается, восстанавливает дыхание и чувствует себя самым счастливым человеком в мире.