-- дней в тишине

Ему снились выпадающие зубы. Он перебирал это ощущение ещё несколько минут после пробуждения. Прокатывал языком по внутренней стороне зубов – неровной, слегка царапающей – и вспоминал гудящий пересвеченной мутью сон. В нём отчего-то тускло пахло дешёвой краской для волос, а в зеркале над раковиной он не мог разглядеть ничего, кроме шатающегося силуэта, странного и будто с неверными пропорциями. Зубы во сне вываливались из десны с влажным чавканьем, разбрызгивали во рту тошнотворно тёплый металлический вкус, и звонко стукались вниз. Чуть желтоватые и измазанные густой кровью, они медленно сползали к сливному отверстию оставляя на керамике яркие дорожки, как кучка уродливых слизней. Ему странно подумалось, что их, наверное, слишком много, что некоторые из них он точно не узнаёт, что они не его. Потом показалось, что и в зеркале точно не он, хотя и было в этом чужом силуэте что-то болезненно знакомое. С этой мыслью – недодуманной, зудящей своими остатками где-то в висках – он и открыл глаза. На потолке тени ползли и косили в стороны в попытке догнать гул каждой проезжающей по дороге за оконном машины. Свет фар, резко расплёскивающийся по штукатурке, проваливался в мелкие трещины, вспышками колол глаза и на секунды вырезал очертания внутренностей спальни. Шторы покрывались неровными светлыми пятнами и будто слегка двигались. Что-то странное, почти похожее на прерывистое дыхание, было в этих колыханиях. Он отвернулся от окна тяжело перевалившись на бок. Матрас устало скрипнул и пихнул его в рёбра вывалившейся пружиной. Выпирающий край металла, едва скрытый протёртой тканью, выбоднул его из остатков липкой сонливости. Вздохнув, он упёрся в смятые простыни, чтобы оттолкнуться, слегка проваливаясь в продавленный центр. Под ладонью жалобно взвизгнуло, ржаво и обиженно, толкнуло в ответ, и он наконец сел в постели. Воскресенье встречало его тускло-зелёными цифрами старых электронных часов, горькой уличной прохладой и расползающейся по шее ноющей болью. Дурацкая привычка оставлять окно открытым по ночам, как только температура поднималась выше нуля, оборачивалась ему недельной невозможностью полностью повернуть голову по крайней мере раз в весну. Путь по квартире – около десяти шагов ползком в любую сторону – плавает в пыльной темноте. Под ногами горбатые плашки и облезающий лак. Старый вздыбленный паркет цепляется за носки и дёргает нитки грубыми щелчками. По кухне, вползая через покрытое разводами стекло окна без занавесок, растекаются цвета медленно поднимающегося восхода. Здесь, по сравнению со спальней, находиться было удушливо тихо и почти жарко. Стараясь поскорее вернуться к воздуху, которым не горько дышать, он неуклюже загремел в поисках чистой кружки, завозился с чайником и чуть не опрокинул соль. Растворимая дрянь из тонких пачек-трубок липко-сладкая, слишком сильно отдаёт сухим молоком и кисло горчит как кофейная труха, но этого ему хватает. Недорастворившийся сахар хрустит на зубах, а через несколько глотков даёт в мозг вспышкой беспокойной энергии. По завершению обратного пути в спальню у него уже начинают нервно подрагивать пальцы, а мысли разгоняются в шумный поток. Дальше – самое простое. Дальше работа. Дальше весь день полон невнятных задач, электрического гула, путающихся в ногах бесчисленных кабелей и щёлканья клавиатуры. От ноутбука к компьютеру, от компьютера к ноутбуку. Неизменное циклирование между кусачими ожогами на бёдрах и ноющей болью в скрюченном позвоночнике. Здесь всё знакомое и простое даже когда непонятное. Мелкие перерывы: выдох, вода, ещё больше кофе. Иногда вспоминается проверить новости, почту. Мелькают быстро спам сообщения, рассылки о концертах (классика, непременно классика, и он каждый раз обещает себе, что на один из них обязательно сходит, но тут же забывает, стоить свернуть письмо) и прочие пестрящие глупости, отвлекающие его на короткие мгновения мыслей о жизни где-то там снаружи. Оттуда сразу обратно в работу, не позволяя идеям укорениться. Так всё равно гораздо лучше. Так привычно. Время так становиться и быстрым, и медленным: вот он пялится в одну строчку бесконечно ощущающиеся минуты с пустой головой, а вот моргает, и за окном уже начинает тускнеть. К закату глаза слезятся, а зрение плывёт яркими полосами. При попытке проморгаться под веками будто трётся песок. Медленно начинают просыпаться голод и ноющая боль. Первые за долгие часы движения приходят с хрустом суставов и горячими судорогами в перетягивающихся мышцах. На мгновения сжимаются до удушья лёгкие (грудную клетку сворачивает до стонущих рёбер), мелькают перед глазами мелким порошком точки. Намеренно затянутый, длинный выдох приносит успокоение всему телу. Даже жужжащие мысли полные задач и планов притихают. С застывшей мутью медленно разлагающихся в голове рабочих вопросов, он шатается до кухни, торопясь открыть окно. Как только воздух приходит в движение, становятся слышны висящие на стене часы. Их мерное тиканье – удивительно чёткое на фоне шума проезжей части – привычная точка фокуса, помогающая дёрнуть себя к бытовым вещам. В белом нутре холодильника режуще-яркий свет и запах застоялой жидкости. У дальней стенки половина пачки просроченного на несколько месяцев масла, в полочках на дверце ворох таких же просроченных (только уже на годы) таблеток и мазей, в нижнем ящике задохнувшаяся капуста и растёкшиеся помидоры. Морозилку ему открывать даже не нужно. Её содержание он знает наизусть, потому что он практически не меняется: остатки чего-то недоеденного (кажется до заморозки это было рисом с овощами), пачка стручковой фасоли, пустая форма для льда, несколько пакетов ягод (непонятно каких и с дачи кого-то, чьего имени он скорее всего даже не знал) и по полпачки различных полупросыпанных овощных смесей. «Ужин не сообразить». Такая ужасно неприятная мысль. От неё в тревожном приступе начинают подрагивать пальцы: мелкая, осиновая дрожь, бархатно-кислая на корне языка. «Ужин не сообразить» – значит доставка. Значит высовываться туда в жёлтящую тусклость общего коридора, туда, где двери-двери-двери. Значит прислушиваться к каждому шороху, к каждому скрипу. Значит- Он встряхивается, набирая в лёгкие воздуха и шумно выгоняя его наружу. Просто доставка. Просто пакет у дверей. Набор продуктов такой же привычный, как и остальные вещи в этой квартире. Всё выбирается почти на автомате, с редкими мелкими остановками (какой рис выбрать, заканчивается ли кофе). Больше всего времени уходит на проверку замечания (точно указано не стучать, точно указано просто оставить у дверей). Ожидание – минут двадцать кружения по комнатам – заставляет несколько раз переставить коробки чая на столе, наконец расчесать воронье гнездо, возникшее у него на голове за последние несколько дней, даже потянуться к венику. Потом заказ отмечается доставленным. Он несколько мучительных мгновений неловко переминается у двери. Открывает медленно, стараясь не греметь замком, осторожно просовывается только руками в жёлтизну голых стен. Пакет шуршит под пальцами белым пятном, увесистый, и неловко торчащий в стороны разными упаковками. Выдохнуть (да и понять, что дыхание задерживал) удаётся только когда дверь за ним захлопывается, отрезая его тёмную квартирку от желчного света коридорной лампочки. Ужин (что-то уже готовое, разогретое в старой микроволновке с потерявшей почти всё свою прозрачность дверцей и маслянисто-безвкусное) вместе с догорающими отблесками вечера застревает в остаточной тревоге, стоящей липким комком в горле. Не помогают даже попытки запить его тёплым чаем. Когда всё наконец проваливается в прошитую мелкими яркими пятнами фонарей, светофоров и вывесок ночную тьму, он отмирает до конца. Распихать продукты по полкам холодильника (главное, чтобы закрывалась дверца, а остальное не так уж и важно) минутное дело. Значительно больше времени занимают попытки отмыть бесконечные кружки с разводами кофе, чая и плесени (хотя её он не пил, наверное). Перед перемещением в спальню обязательно убеждается, что закрыл окно. Потом прикрывает за собой дверь, щёлкает кнопкой на удлинителе, подвинув клубок проводов чуть в сторону. Сжаливается над утомлённо гудящим на матрасе ноутбуком и всё же выключает его хотя бы на эту ночь. Его нелюбимое занятие – копошиться в ворохе пастельного белья в поисках одеяла. Ткань под руками путается, края вяжутся друг с другом и разбрасывают мелкую пыль. В конце он сдаётся и просто заворачивается во всю эту кучу разом. В густой тишине, плавающий на грани бодрствования, он чувствует, как слегка вздрагивает изнутри – движение, похожее на судорогу, плавно прокатывающееся из-под солнечного сплетения вверх, по горлу, к лицу – и она, сощурившись, как довольная кошка, дёргает губы в улыбке. В следующее мгновение его окончательно проглатывает сон.