Semper fidelis

элли на маковом поле – ближе

Крупные капли шумно барабанили по крышам, стараясь заглушить звуки остального мира. Серые свинцовые тучи медленно плыли по небосводу, не давая солнечным лучам пробиться сквозь темную пелену. На подмостках старого заброшенного святилища давно образовалась массивная лужа, огибающая сидящее здесь тельце. Он сидел неподвижно, прислонившись к шаткой деревянной двери. Только в этом забытом всеми месте он мог почувствовать себя спокойно. Мокрые волосы неприятно прилипли ко лбу, обдавая прохладой. Повязки утратили какую-либо форму, то и дело норовя соскользнуть с лица, но каждая их попытка заканчивалась провалом. Старая потрепанная одежка жалась к телу, скатывая капли по холодной коже, что уж говорить про прохудившуюся обувь, давно обернувшуюся болотом. Но даже так было спокойнее, чем среди других людей. Тихо, уютно и по-своему тепло. Ему даже подумалось, что встретить свой конец в промозглом холоде и неприятной луже на подмостках заброшенного святилища – не такая уж плохая идея. Только так можно упокоиться с миром. Взгляд расфокусировался, не замечая ничего вокруг. Мерный стук дождя по черепице убаюкивал, призывая сдаться, зайти в хижину и уснуть, но он сопротивлялся. Хотелось насладиться одним из моментов спокойствия сполна. Сидя так уже с несколько часов, он не сразу заметил, что стук капель по темной макушке прекратился. Он нехотя поднял взгляд, удивленно уставившись на силуэт перед собой. Юноша, с виду не старше пятнадцати, заслонил его своим алым зонтом. Янтарные глаза сквозили некоторым беспокойством, сопряженным с бесконечной теплотой и заботой, чуть приподняв брови, но, поймав на себе взгляд, он улыбнулся, а черты лица юноши смягчились. Незнакомец присел, все еще держа зонт, и старался разглядеть эмоции человека перед ним. – Почему не заходишь внутрь? – мягко спросил незнакомец. – Не хочу. – Ты промокнешь и заболеешь, – нахмурился юноша. – Меня это не волнует, – безучастно отозвался он. – Нет, так не пойдет, – вздохнул незнакомец, беря мальчишку за руку, – я не могу тебя здесь оставить. – Почему? Юноша промолчал, заводя нового знакомого в ветхую хижину. В помещении было немногим лучше, чем на улице, но там оставались сухие участки, даже отыскалась старая печь. Не раздумывая ни секунды, юноша всучил свой зонт мальчику, попутно закатывая рукава. – Я растоплю печь. Тебе нужно обсохнуть. Мальчишка с недоумением смотрел за действиями незнакомца, но крепко стискивал в руках зонт. От юноши не веяло угрозой, что казалось ему непривычным и даже пугающим. Он привык бежать, драться и отхаркивать кровь, но совершенно не знал как реагировать на заботу. Такого никогда не было. Что нужно делать? – Подожди здесь, – бросил юноша, спешно выбегая из святилища. Сердце неприятно сжалось, предчувствуя неприятности. Незнакомец завел его сюда ради того, чтобы позвать остальных? Скольким он сможет дать отпор в таком состоянии? Громкое хлюпанье по заполонившим местность лужам сменилось привычным стуком дождя. Мальчишка все так же стоял, словно его превратили в изваяние. Ступор никак не сходил, не расцеплял свои массивные клещи. Пальцы, вцепившиеся в зонт, слегка подрагивали, выдавая волнение мальчишки с головой. Ему было неведомо, как вести себя в подобной ситуации. Спустя некоторое время, счет которому мальчишка потерял в ожидании, юноша вернулся, держа в руках стопку дров, которую старался скрыть от дождя своей спиной. Каштановые локоны успели пропитаться влагой, но это ничуть не портило вид незнакомца, и его, кажется, совсем не заботило то, что он успел промокнуть, хоть и мог взять зонт. И все же он выбрал оставить его какому-то мальчишке, который в нем сейчас не нуждался. – Боюсь, это будет сложно, – посмеялся про себя юноша. – Дрова все же успели намокнуть, так что придется подождать. Закинув свой улов в печь, он принялся шарить по карманам, отыскивая зажигалку. Отломив небольшую лучину, юноша поджег ее, положив к дровам, стараясь охватить более сухие участки древесины. Не удовлетворившись результатом, он повторил это действие еще несколько раз, пока огонь не стал гореть более ровно. – Я часто ухожу гулять в леса, – начал объяснять юноша, – поэтому ношу с собой все необходимое. Я не курю, не подумай, – посмеялся он, потерев щеку. Мальчишка вышел из ступора лишь в момент, когда юноша поманил его рукой, приглашая сесть рядом с печью. Свет от языков пламени приятно играл на лице юноши, отражаясь в янтарных глазах. Мальчишка, завороженный этой картиной, не мог отвести взгляд от приятных черт лица, и юноша, заметив на себе столь пристальное внимание, смутился. – Не расскажешь, почему сидел тут один? – спросил он, но не получил ответ на свой вопрос, встретившись лишь с поджатыми губами нового знакомого. – Я тоже часто ухожу из дома, – начал он, пошевелив поленья подобранной кочергой. – Время в одиночестве позволяет собраться с мыслями, отдохнуть от того, что творится дома… Приятно чувствовать себя отчасти хозяином своей жизни, пусть даже ненадолго. У тебя так же? Мальчишка кивнул, не желая вдаваться в подробности своей ситуации, но странная искренность незнакомца сбивала его с толку. Почему он рассказывает это какому-то оборванцу? – Как тебя зовут? – вдруг спросил юноша. – Нет имени, – пробормотал мальчишка. – Так не может быть, – возразил он, скрестив руки на груди. – Ты не хочешь называть мне свое имя, верно? – уточнил юноша, заметив, что его новый знакомый отвел взгляд. – Что ж, тогда и я представляться не стану! Он сказал это с явной смешинкой, в упор глядя на ошарашенного мальчишку. Неужели он сделал что-то не так? Он не заслужил даже узнать имя того, кто захотел о нем позаботиться? – Меня зовут… – начал он. – Нет-нет-нет, момент упущен, – перебил его юноша, хитро глядя на него. – Я предлагаю поступить так: если ты не хочешь раскрывать мне свое имя, а я не делаю этого в ответ, то можно придумать обращения! Это будет наша маленькая игра, – лукаво улыбнулся он. – Игра? – удивился мальчишка. – Верно. Это будут только наши обращения. Договорились? – спросил юноша и, получив утвердительный кивок, продолжил: – Как ты хочешь меня называть? – Гэгэ? – предложил мальчишка самый логичный и безопасный вариант. – Почему бы и нет, – посмеялся юноша, а вскоре его лицо приняло задумчивое выражение. – Тогда мне стоит звать тебя диди? Мальчишка скривился и яростно замотал головой, разбрызгивая капли с мокрых волос по всему полу. Непроизвольно улыбнувшись этой картине, юноша принялся всматриваться в его лицо, будто ища подсказку. – Видишь ли, я страдаю редким недугом… – протянул юноша. Мальчишка непроизвольно напрягся. – У меня совсем плохо с фантазией. Может, ты знаешь, как хотел бы, чтобы к тебе обращались? Расслабившись, мальчишка погрузился в раздумья. Он никогда не слышал такой вопрос в свой адрес. Действительно, как бы он хотел, чтобы к нему обращались? Откуда вообще нужно брать данные для прозвища? Может, есть какие-то устоявшиеся правила, но никто его в них не посвятил? – Саньлан? – вдруг выдал мальчишка. – Третий сын? – уточнил юноша. Мальчишка неуверенно кивнул. – Хорошо. Будем знакомы, Саньлан. С этими словами он протянул мальчишке руку, а тот неуверенно вложил в нее свою ладонь для рукопожатия. Юноша лучезарно улыбался, явно довольный своей странной идеей, и мальчишке ничего не оставалось, кроме как улыбнуться ему в ответ.

***

– Снова подрался, Саньлан? Это стало их маленькой традицией – встречаться близ заброшенного святилища. Юноша сидел, облокотившись на стог сена и скрестив руки за головой. Каштановые локоны водопадом стекали с плеч, а макушку защищала простенькая соломенная шляпа. Еще теплое осеннее солнце бликами играло в волосах, изредка отражаясь в чистейшем янтаре. На юноше была привычная светлая льняная рубашка и бежевые штаны, слегка потрепанные временем. – Гэгэ, они опять… – Саньлан, – с напускной серьезностью позвал его юноша, тепло улыбаясь. В этих янтарных глазах никогда не было жалости и презрения, лишь приятное тепло, в которое хотелось укутаться, словно в пушистый плед. Лишь один этот взгляд заставлял мальчишку забыть обо всех ранах, боли и обидах. – Я старался просто уйти, – пробубнил он, плюхаясь рядом с юношей. – Они не слушают меня. – И что Саньлан с ними не поделил? – спокойным голосом спросил юноша, поглаживая черную макушку. – Я уродливый, – почти шепотом произнес он, поправляя повязку на правом глазу. – Это они тебе сказали? – Некрасивый, – увереннее сказал мальчишка, – проклятый. – А Саньлан покажет мне? Мальчишка испуганно взглянул на юношу, однако тот смотрел на него с той же теплой улыбкой. Пробравшись сквозь щели соломенной шляпы, на красивом лице играли солнечные зайчики. Будучи уверенным в собственном уродстве, мальчишка перекрыл лицо руками, с опаской поглядывая на юношу. – Если ты не хочешь показывать, я не буду смотреть. Не переживай, я не сниму с тебя бинты силой. Юноша вновь откинулся на стог. Янтарь заслонила соломенная шляпа, которую, по всей видимости, он сплел сам. – Я видел разных людей, – начал он, не меняя своего положения. – Со шрамами, ожогами на пол-лица, с ранениями в местах, которые не прикрывает одежда. Я видел много лиц, много глаз, носов, рук и ног. Совершенно разных, – улыбнулся юноша. – Многие говорят об их уродстве, дефектности… Мальчишка напрягся, сильнее прижимая руки к лицу. Нет, продолжение этой тирады он точно не вынесет! – …но я никогда не видел их такими. Каждый шрам, каждая родинка, любой вид их тела делает их уникальными, единственными в своем роде. – Разве есть что-то хорошее в том, чтобы быть уродливым? – презрительно бросил мальчишка. – В разных глазах один и тот же человек может быть что уродливым, что прекрасным. Все зависит от точки зрения, Саньлан. Идеала не существует. – Существует! – возразил он. – Правда? – усмехнулся юноша, подняв голову. – И кто же идеален? – Гэгэ! – с полной уверенностью воскликнул мальчишка, густо покраснев. Юноша смотрел на него с широко распахнутыми глазами, переваривая услышанное. Спустя несколько секунд он добродушно рассмеялся, и почему-то этот смех отозвался болью в сердце мальчишки. Он ему не верит? – Почему гэгэ смешно? – слегка обиженно спросил мальчишка. – Даже моя внешность может показаться кому-то некрасивой, Саньлан. – Но гэгэ ведь… – Я хочу сказать, – перебил его юноша, – что внешность не важна. Самый красивый человек на планете может оказаться жестоким, а невзрачный проходимец – добрейшей души человеком. – Почему гэгэ в этом уверен? – Я уже говорил, Саньлан, я видел много разных людей. И красоту души я ценю больше внешней. Мне не важно, как ты выглядишь. Важно, что мне нравится проводить с тобой время. Вот и все, – подмигнул ему юноша, положив на темную макушку свою шляпу. – Гэгэ? – Голову напечет, – просто отозвался юноша, смотря в растерянный темный глаз. Он поднял голову, и от взгляда на небо его улыбка померкла. – Думаю, мне пора идти. – Когда ты придешь снова? – Возможно, через пару недель, – печально отозвался юноша. – Боюсь, раньше вырваться я не смогу. – Хорошо, – с тоской в сердце ответил мальчишка, но улыбнулся. – Я буду ждать. – Я тоже, Саньлан.

***

Они никогда не говорили о прошлом. Юноша оставался для Хун-эра загадкой, которую ему так сильно хотелось разгадать. Порой юноша рассказывал о своих приключениях, которые случились с ним в лесу, но он никогда не говорил о своем доме, о своей семье, о своей жизни вне их странных встреч. Впрочем, Хун-эр был не лучше: ему претила даже мысль о том, чтобы рассказать о своей семье юноше. Хотелось заколотить этот аспект его жизни в ящик, обернуть его цепями и закопать подальше от чужих глаз, чтобы ни одна живая душа не отыскала этот стыд. Хун-эр уяснил одну вещь – если он не откроется первым, юноша не расскажет что-то о себе. Прошло несколько месяцев с их знакомства, а Хун-эр так и не узнал его имени! Близилась осень, и Хун-эр открыл для себя новое чувство – он боится, что больше никогда не встретится с этим юношей. Скоро начнется учебный год, и нет никаких гарантий, что его новый знакомый не исчезнет на время обучения. Янтарные глаза стали для него светом, который сиял в самой непроглядной тьме. Одна его улыбка разгоняла тучи, а ветер перебирал каштановые пряди исключительно ласково. Казалось, сама природа любила его. И однажды Хун-эр поймал себя на мысли, что испытывает к юноше чувство, которое боится называть. Но он ведь старше, умнее, красивее в конце концов! Хун-эр боялся разрушить то немногое, что было между ними. Впервые у него появился человек, который с доброй улыбкой слушает его, мягко треплет по темной макушке, когда ему кажется, что Хун-эр снова себя принижает. Хотелось прильнуть к юноше и никогда не отпускать. – Гэгэ, скажи, ты уйдешь, когда наступит осень? – с дрожью в голосе спросил Хун-эр. Насколько сильно он хотел задать этот вопрос, настолько же и боялся услышать ответ. – Я буду… занят, – виновато улыбнулся юноша. – Даже не знаю, когда получится выбраться. – Ты еще придешь? – Да, но… Саньлан, я правда не знаю, когда смогу навестить тебя. – Я могу приходить сюда каждый день! – воскликнул Хун-эр с горящим глазом. – Я не сомневаюсь, – посмеялся юноша, потрепав темную макушку. Хун-эр желал, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. – Обещай, что будешь хорошо учиться. – Учителя меня не любят, – надулся Хун-эр. – Почему? – Паршивый почерк. – Неужто? – удивился юноша. – Не верю. – Гэгэ, – вздохнул Хун-эр. Выглядел он до того пристыженным, будто готов сгореть на месте, лишь бы не позориться перед старшим. Неумелые иероглифы были вполне распространенным явлением среди детей, но Хун-эр обладал какой-то магической способностью с каждым годом писать только хуже. Учителя за голову хватались, некоторые на свой страх и риск решались подтянуть мальчишку в каллиграфии, однако все их потуги заканчивались полным провалом. Хун-эр уже успел смириться с тем, что любые попытки улучшить его почерк напрасны. Ему даже прочили хорошую карьеру кардиолога! – И не только из-за почерка… – уклончиво ответил Хун-эр, опустив голову. Вдаваться в подробности он не желал, и юноша это прекрасно понял. – И чем Саньлан обычно занимается в школе? – вдруг спросил юноша, не отрываясь от выкладывания камушками каких-то причудливых форм. Хун-эр хотел было ответить, что практически все его школьные будни проходят вне школы, ведь учителям от его присутствия ни холодно, ни жарко, а вот одноклассники всегда найдут, до чего докопаться. Хотел бы сказать, что он не скучает ни по одному лицу, которое видел в школе. Хотел бы сказать, что самостоятельное обучение дает ему больше… – Рисованием, – неожиданно для себя выпалил Хун-эр. Юноша поднял на него взгляд, в янтаре переливалось любопытство. – Саньлан хорошо рисует? – лукаво спросил юноша. Рядом с ним высилась странная постройка из камней, над которой он так кропотливо работал. – Мне это просто нравится, – смутился Хун-эр. – Это здорово, – улыбнулся юноша. – Думаю, ты стал бы отличным художником. – Но гэгэ не видел ни одной моей работы! – возмутился Хун-эр. – Многое зависит от практики, Саньлан, но есть вещи, которые не восполнить никакой отточенной техникой. – Какие? – Умение видеть прекрасное, наблюдать, – ответил юноша, прикрыв глаза. – Я… встречал художников. Их картины исполнены великолепно, однако сколько бы я ни вглядывался в мазки, я так и не увидел души. Такая… тишина, что картина сразу забывается. – И люди тратят много лет, чтобы научиться рисовать, не умея… видеть? – спросил Хун-эр, пытаясь вникнуть в то, что хотел сказать ему юноша. – Так часто случается, – пожал плечами юноша. – К примеру, в семье художников рождается ребенок, и амбициозный родитель желает, чтобы ребенок пошел по его стопам. Ребенка отдадут в лучшую академию, возможно, картины даже будут висеть на выставках, только те будут пустыми, ведь ребенок либо учился только технике, либо хорошо освоил художественный язык и умело прячет душу. – Каждый из вариантов неприятный. – Ты прав, – рассмеялся юноша. – И потом такие дети вырастают и пишут картины на заказ, четко внимая инструкциям. Без какого-либо своего видения. Просто заказ, обычная работа… Мне кажется, я бы не выдержал такое. Разве может творчество быть пустым? – Это противоречит самому явлению искусства, – пробурчал Хун-эр. – Думаю, да. Хун-эр так и не спросил, откуда юноша знает о художниках, где он их встречал и связан ли он как-то с искусством. Но даже просто смотря на то, как юноша старается работать с балансом и аккуратно делает башенки из камней, на душе становилось теплее. Особенно когда юноша был сосредоточен и неосознанно высовывал кончик языка. Вряд ли такой подход может быть лишенным души! – У этих башенок есть какой-то… смысл? – аккуратно спросил Хун-эр. – Может, есть, а может и нет, – пожал плечами юноша, ставя очередной камушек. Постройка слегка покачнулась, но не рухнула. – Мне нравится складывать башенки. Хорошо учит терпению. – А зачем гэгэ учиться? – удивился Хун-эр, садясь ближе к постройке. Своим темным глазом он вглядывался в причудливую форму, которую образовывали множество башенок. Достаточно хаотично, но можно найти какой-то смысл. – Порой без выдержки никуда, – грустно улыбнулся юноша. – Как думаешь, на что похоже? – На горный хребет. – Как-то скучно, не находишь? Может, добавить пейзажу озеро? – Гэгэ уверен? Мне кажется, вышло красиво. – Но серо, – вздохнул юноша, оглядывая камни. – Нужно добавить красок. Хун-эру нравилась и нынешняя постройка, он не желал ничего менять, но перед видением гэгэ был бессилен. По его скромному мнению, все, что делал юноша, было прекрасным.

***

Незаметно минуло три года. Хун-эр с нетерпением ждал их встречи, но с каждым месяцем они становились все реже, и когда Хун-эр все же замечал знакомые каштановые пряди, он не мог сдержать ликование в душе. Встречи с тем, чье имя он так и не узнал, наполняли его жизнь смыслом. Даже просто знать, что однажды он снова увидит гэгэ, было достаточно, чтобы ждать следующий день. Порой он не объявлялся несколько месяцев, и Хун-эр сидел на их привычном месте, тоскуя. Каждый день он боялся, что юноша его забудет, однажды просто перестанет приходить, а Хун-эр так и будет годами околачиваться у старого святилища, ожидая встречи. Его грела мысль, что где-то существует человек, к которому он успел привязаться, но сжигало дотла осознание, что когда-то это может закончиться. Хун-эр был готов на все, лишь бы гэгэ позволил ему остаться. Недавно Хун-эру исполнилось четырнадцать. Он успел вытянуться и стать одного роста с гэгэ, голос стал ниже и более приятным на слух. С их последней встречи прошло почти полгода, и Хун-эр с каждым днем становился печальнее. Чтобы не терзаться мыслями о разлуке, Хун-эр занимался рисованием. Раскладывая на небольшом столике в святилище бумагу, он изображал милое сердцу лицо. Стоит признать, за три года их знакомства он сильно продвинулся в рисовании, и от корявых линий перешел к более уверенным, но мягким. Хун-эр не мог рисовать гэгэ иначе: в нем не было жесткости. Порой юноша был серьезен, но чаще был мягким и добрым. Выводя улыбку на лице, Хун-эр каждый раз и сам невольно улыбался. Весь свой день рождения он провел у старого святилища. Было глупо ожидать, что судьба решит преподнести ему подарок в виде встречи с ним, но в сердце горел огонек надежды. Он сидел на подмостках, вглядываясь в плывущие по небу облака, скрывающие солнце. Три года назад был похожий пейзаж, однако сейчас не было ни одного признака, что скоро пойдет дождь. Три года назад был его день рождения. Юноша не мог об этом знать, но какая-то неведомая сила все же завела его сюда. Хун-эр считал, что эта встреча – единственное хорошее, что случалось в его жизни. Хун-эр прижал правую ногу к груди, смотря в небо. Он не придавал значение собственному дню рождения, но та роковая встреча изменила его отношение к этой дате. Ему было стыдно признать, но он даже специально надел новые черные одежды! Все же черный – универсальный цвет, идет всем, так что на душе было спокойнее. На ветру покачивались белые цветы, развевались черные локоны. Гэгэ однажды сказал, что они по текстуре похожи на тушь. В тот день Хун-эр попробовал рисовать тушью и благополучно испортил стопку бумаги. Впрочем, со временем стало получаться лучше. В моменты скуки Хун-эр складывал башенки из камней, но те каждый раз падали, не достигнув и восьмерки. Каждый раз он шипел на проклятые камни, не желающие вставать как надо, но начинал снова. Гэгэ говорил, что нужно учиться терпению. Но сегодня он не хотел ни рисовать, ни складывать башенки. Его взгляд блуждал от неба к дорогам и лесу. Хун-эр надеялся, что сегодня все же ему повезет, и гэгэ вот-вот появится. Он прождал до полуночи, но тот так и не появился. Хотелось так и остаться на подмостках заброшенного святилища и скулить как побитая собака, а потом утонуть в луже, когда все же начнется дождь. Всяко лучше, чем томиться в ожидании, не зная, появится ли сегодня человек, пленивший его мысли, или же тот и вовсе позабыл о каком-то грязном мальчишке в забытой богами деревеньке. Спустя несколько недель Хун-эр шел к привычному месту без былого энтузиазма. Что-то внутри кричало, что ждать бесполезно, что лучше забыть и не терзаться, но возможно ли это, если человек, которого ты ждешь – твоя единственная причина жить? – Саньлан! – послышался знакомый голос. Хун-эру показалось, что сердце пропустило пару ударов, и за мгновение он встретился взглядом с юношей. Янтарь отливал все тем же теплым светом, а его губы растянулись в улыбке. – Гэгэ! Насколько бы Хун-эру в этот момент не хотелось броситься в объятия юноши, он сдержался. Они не переходили эту черту, это было бы неуместно, и рука лишь неловко дрогнула, готовая протянуться к столь желанному образу. – Ты вырос, – подметил юноша, с любопытством разглядывая Хун-эра. – Скоро и меня перерастешь! Не исключено. Сейчас они были одного роста, вот только Хун-эр все еще являлся несуразным подростком, а юноша постепенно превращался в мужчину, хоть черты его лица были такими же мягкими и приятными, как в день их первой встречи. – Но ты все еще носишь повязки, – с некой грустью подметил старший. – Гэгэ, взросление не сделало меня менее уродливым, – вздохнул Хун-эр. – Саньлан слишком жесток к себе. Уверен, скоро появятся первые воздыхательницы. Знаешь, девушек притягивают загадочные… – Гэгэ! – возмутился Хун-эр, поморщившись. – Не нужны мне никакие воздыхательницы. Хун-эру нужен был только тот, кто стоял перед ним. – Хорошо-хорошо, – замахал руками юноша, признавая поражение. – Может, и рано тебе о таком думать. Несколько забитых ящиков с рисунками в комнате Хун-эра были готовы поспорить с этим заявлением. Но сам Хун-эр заметил другое… Юноша не прикасается к нему. Раньше бы он потрепал Хун-эра по голове, говоря, что все еще впереди, но сейчас держался отстраненно. Сердце неприятно закололо, но он промолчал. – Гэгэ долго не было, – слегка обиженно протянул Хун-эр. – Только удалось вырваться, – неловко признал юноша. – Прости. Хун-эр не винил его, не таил обиду и не мог упрекать. Лишь постоянная тоска отзывалась эхом в его душе, заставляя сердце болезненно сжиматься каждый раз, когда приходило время уходить домой. Будь его воля, Хун-эр бы навсегда остался возле старого святилища рядом с юношей, приносящим свет в его непроглядную тьму. Вот бы остановить время, прижаться ближе к гэгэ и никогда не отпускать. Лечь ему на колени, чувствуя тепло. Юноша бы рассказывал о своих размышлениях на различные темы, а Хун-эр смотрел на него снизу вверх, головой удобно устроившись на чужих бедрах. Возможно, юноша бы перебирал темные, как тушь, волосы и не замечал этого. Если бы гэгэ все же обнаружил, что вытворяет, он бы наверняка одернул руку, смущенно потер нос и отвел взгляд. Хун-эр был уверен, что это было бы самым счастливым мгновением в его жизни. Каждая секунда, которую он проводил с гэгэ, становилась ценным воспоминанием, их встречи всплывали в голове яркими картинами, живыми тенями и мягким светом. Хун-эр ловил каждое движение юноши, запоминал, как тот порой неловко накручивает локон каштановых волос, как заливисто смеется, как одним привычным движением поправляет соломенную шляпу, съехавшую на лоб. Как косит глаза, когда на его нос садится насекомое, как хмурит брови, если на чем-то сосредоточен, как вглядывается в небо, будто ожидая что-то неназванное, несуществующее, отдающее щемящей тоской внутри. Ни один рисунок Хун-эра не приблизился по живости к оригиналу. Ничто не могло быть лучше гэгэ. Никто не мог быть лучше. – О чем гэгэ задумался? – спросил Хун-эр, бесшумно прокравшись к юноше. Тот отдыхал на стоге сена, смотря в небо и не замечая ничего вокруг. Каштановые локоны рассыпались по соломе, а приятное августовское солнце играло в янтарных глазах. – О птицах, – спокойно ответил юноша. – Тоскуют ли они по дому, когда улетают на зиму, или же вся их жизнь – лишь вольный полет? Есть ли у них вообще дом? Хун-эр не знал ответа. Он и сам не понимал, что значит дом, и есть ли он у него. Безусловно, есть место, где Хун-эр живет, где живет и его родня, но насколько близко это к понятию дома, о котором он читал и о котором так часто говорил гэгэ? – А разве дом так нужен? – спросил Хун-эр, садясь рядом и вглядываясь в милые сердцу черты лица. – Нужен, – грустно улыбнулся юноша. – Если нет места, куда хочется вернуться, то есть ли в жизни смысл? – А если есть место, но нет того, кто ждет? – уточнил Хун-эр. – Пожалуй, это не дом.

***

С приближением осени в душе Хун-эра поселилась странная тревога. Он не знал, где учится старший, но был уверен, что вскоре он и вовсе покинет эти места, начнет строить карьеру, думать о будущем, которое несомненно, будет столь же великолепным, как и сам юноша. У него начнется взрослая жизнь, в которой вряд ли найдется место для Хун-эра и этого ветхого храма где-то в глуши. По подсчетам Хун-эра, юноше должно было быть около восемнадцати, и его ждало поступление. И, учитывая, как редко они виделись за этот год, Хун-эр был уверен, что гэгэ был занят подготовкой к экзаменам. С каждой встречей Хун-эр становился все тоскливее, хотя старался не показывать это. Впрочем, юноша недалеко ушел: его улыбка стала скорее дежурной, чем действительно искренней. Казалось, что-то не дает ему покоя, но юноша старается это скрывать, хоть и выходит из рук вон плохо. – Гэгэ ведь скоро уедет? – однажды спросил Хун-эр, смотря на небольшую копну порыжевшей хвои, которую они когда-то использовали, чтобы вставлять между камушков, как бы делая растительность на горе. – Да, – не стал юлить юноша, грустно поглядывая на плывущие облака. В этот день ветер был достаточно промозглым, но никто из них не спешил спрятаться в святилище или накинуть теплую одежду. Будто если они признают, что начало холодать, осень действительно наступит. Будто хоть так можно немного отсрочить неизбежное. – Ты не вернешься? – Не знаю, – ответил юноша, боясь встретиться взглядом с Хун-эром. – Быть может, я никогда не смогу вернуться сюда. Хун-эр промолчал, сжав губы. Верно, с чего бы ему хотеть возвращаться сюда? Хун-эра здесь держало лишь то, что он мог видеться с гэгэ, и если бы тот позволил, Хун-эр отправился бы с ним куда угодно. В любой город, в любую страну. Даже если бы гэгэ сказал, что хочет поселиться на Марсе, Хун-эр бы начал изучать терраформирование, лишь бы юноша позволил быть рядом. Но Хун-эр боится даже спросить. – Гэгэ там будет счастлив? – с дрожью в голосе спросил Хун-эр. Темные волосы, выбившиеся из высокого хвоста, скрывали темный глаз от юноши, пусть тот даже и не смотрел на Хун-эра. – Невозможно дать гарантию счастья, – посмеялся юноша, но отчего-то этот смех казался пропитанным болью и чем-то, о чем он так усердно молчал. – Иногда нужно учиться терпению… Вновь повисла тишина. Ранее такие моменты были до того спокойными и даже уютными, что им было комфортно молчать друг с другом. Сейчас же тишина казалась до ужаса давящей. Крики перелетных птиц и шум листвы никак не спасали ситуацию. Молчание душило, а промозглый ветер не давал собраться с мыслями. Хун-эру хотелось одновременно и прижаться ближе, не отпуская и не позволяя времени течь дальше, и сбежать, пока тишина окончательно не перекрыла кислород. Любой из вариантов болезненный, и выбрать наименьшее зло никак не выходило. – Мы когда-нибудь еще встретимся? – с легкой надеждой подал голос Хун-эр. Пока внутри все разрывалось на части, хотелось иметь хоть небольшой лучик света, слабый огонек надежды, что это не конец. Или же узнать, что время ушло, и думать о будущих встречах бессмысленно. Лишь бы не тишина. – Я доверюсь судьбе, – улыбнулся юноша, вставая с места и скрывая за соломенной шляпой глаза. – Если судьба существует, мы еще встретимся. Хоть старший развернулся спиной к Хун-эру, но тот успел заметить скатившуюся по левой щеке слезу. Ее вид совершенно не вязался с полной нежности улыбкой, но Хун-эр знал, что не ошибся. Он бы никогда не забыл, как гэгэ плакал, хоть сейчас и не видел его глаза. Вида этой одиноко катящейся слезы хватило, чтобы разбить сердце Хун-эра вдребезги. Когда силуэт юноши исчез из виду, птицы все так же продолжили кричать, а листва шуршала той же тихой мелодией. Будто ничего не изменилось, лишь солнце вышло из-за облака, слепя глаза и напекая голову. Раньше бы гэгэ накрыл Хун-эра своей шляпой, говоря, что ему нужно беречь себя, и так «недолго схватить солнечный удар». Раньше бы гэгэ сказал, что не нужно плакать, и они обязательно увидятся. А на следующей встрече кинул бы считающему ворон Хун-эру яблоко, надеясь, что тот его поймает, а если бы яблоко все же попало в цель, гэгэ бы долго извинялся, пока Хун-эр убеждал бы его, что ничего страшного не произошло, у него ничего не болит, и помятое яблоко даже вкуснее! По щекам стекала влага, но Хун-эр не произнес ни звука. Что-то внутри говорило, что нужно побежать, спросить какие-то контакты, город, да имя в конце-то концов! Детская игра зашла слишком далеко, сейчас самое время раскрыться, подбежать к юноше и выпалить что-то о себе, чтобы тот открылся в ответ. Время утекало, он еще мог успеть. Но плакал ли гэгэ по нему? Может, он просто боится будущего и взрослой жизни, которая его ждет? Или он тоскует по семье, которая останется где-то здесь? Может, он грустит по родным пейзажам, которые больше не увидит? Глупо было бы лезть к нему со своими чувствами, и Хун-эр обмяк на стоге сена, не решившись догнать юношу. По небу мерно плыли облака, однако его взор застилала пелена слез, а повязка и вовсе пришла в негодность, сбиваясь и сильнее обволакивая проклятый глаз. Его уродство, его крест и его невозможность быть с кем-то рядом. Беззвучные рыдания перешли в тихие всхлипы, а потом в полноценный вой. Хун-эр закрыл руками глаза, не желая видеть этот жизнерадостный пейзаж в момент, когда земля уходит из-под ног. Кричал, чтобы не слышать птиц, готовящихся улетать на зиму. Они полетят вместе, им нет нужды тосковать. Они вернутся. Он не вернется. И зверь снова воет.