Пожалуйста, забери меня

Такси остановилось у ворот так называемого «Отеля Хазбин». Дождь за окнами автомобиля уже закончился. На плече Хаска все еще мирно спал Энджел и будить его совсем не хотелось. Слишком уж умиротворенно он выглядел. — Энджел, — спокойно сказал Хаск, слегка тряся паука за плечо. Энджел на это только пробормотал что-то сонное и бессвязное, устраиваясь поудобнее, чтобы снова погрузиться в сон. Сердце замерло. Наверное, лучше не будить его, ведь парень крепко спит впервые за долгое время, да и после этого ужасного дня он был очень измотан. Так что Хаск взял его на руки, просунув одну руку за спину, а другую под колени Энджелу, и понес к отелю. Он старался идти очень осторожно, поглядывая на лицо Энджела каждый раз, когда тот издавал какие-то сонные звуки или двигался. Хаск, открыв двери отеля спиной, прошел в здание. Света нигде не горело, все давно разошлись по комнатам и легли спать. Обычно, тусклый свет в холле исходил только от бара Хаска, который ждал, пока Энджел вернется с работы. Не по своей воле, конечно же. (Или все-таки по своей…) Благо Хаск — кот, а кошки, как правило, хорошо видят в темноте, поэтому темнота не была для него проблемой. Он спокойно поднялся по лестнице до верхнего этажа, на котором жил сам Энджел. Кот знатно заебался и был почти уверен, что Энджел сто раз пожалел о том, что выбрал номер так высоко. Найти дверь Энджела было несложно. Большое неоновое сердце и фотографии, висящие в середине него. Хаск остановился и начал разглядывать дверь, он понял, что никогда раньше не делал этого. Там были фото с Чарли, Пентиусом, Ниффти и, конечно, с любимым поросенком Энджела — Толстым Наггетсом. Под каждой из них была подпись: «Эта сучка!» под фото с Принцессой, «Эти сучки!» под фото с другими обитателями отеля и «Мой малыш» под фото с Поросенком. Но была одна фотография, которую Хаск не сразу заметил. Это фото — селфи Энджела на фоне Хаска, который протирает бокалы в баре с максимально недовольным лицом. Внизу подпись «Мой котик». В груди стало как-то необычно тепло. Последний раз Хаск испытывал такое… Он вообще когда-то испытывал такое? Кажется, нет. Опомнился он только благодаря тому, что Энджел шевельнулся у него на руках. Точно. Он дернул за ручку и вошел в комнату. Там, как и везде, было темно, но свет, чтобы не дай боже не разбудить Энджела, он включать не стал. Просто уложил паука на его мягкую, большую двухспальную кровать. Укрыл его теплым, розовым одеялом, подоткнув края, и сел рядом. Энджел выглядел очень умиротворенно, чем-то походил на ребенка, несмотря на размазанный макияж и кожу в синяках. Уходить он не стал. Решил, что лучше не оставлять его одного до утра. Судя по слезящимся глазам, дрожи во всем теле и измученному виду, было понятно без слов, что случилось. Кто случился. Хаск сжал простыни, почти оставляя дыры в них острыми когтями, лишь бы избавиться от гнева и не разнести комнату бедного паука в щепки. Валентино. Гребанный Валентино. Хаск знал этот ебучий алгоритм: провинился — убили морально, затем физически. Сразу после — отвращение к себе, больно, чувства. Далее: «Чувствовать нельзя, чувства — это плохо!» — истерика, наркотики. Этот цикл повторяется из раза в раз, и Хаск не был уверен, не проснется ли Энджел, не вкинется ли пачкой наркоты в очередной паничке и не вырубится ли он на день из-за передоза. Поэтому кот уселся поудобнее, облокотившись на спинку кровати, и уставился в стену. Периодически бросая взгляд на лицо Энджела, как бы проверяя, спокойно ли он спит и спит ли вообще. В голове крутилось лишь одно: как уберечь паука от всего этого слишком грязного и жесткого мира, от таких мудаков, как Валентино.

***

— Энджел, что это за хуйня?! — послышался разъяренный голос Валентино с другого конца комнаты. Актер наконец слез с измотанного и липкого от пота тела Энджела. Он, пытаясь отдышаться, приподнялся на локтях и встретился с розовыми, взбешенными глазами босса. Все органы снова сжались в один большой и мерзкий комок. — Вал, мне… Мне жаль, но я ебашу на съемочной площадке уже четыре, мать его, часа! — выдавил Энджел. Это правда, и, возможно, даже больше, чем четыре. Он устал. Очень устал. Валентино встал со своего места и двинулся к нему. Энджела забило мелкой дрожью. Хотелось сбежать, да вот только было нельзя, а длинные конечности отказывались шевелиться. — Вал, прошу тебя, — начал тараторить Энджел, язык заплетался, голос хрипел после громких стонов под камерами. — Я не могу больше. Валентино не слушал его. Он молча подошёл вплотную к кровати, навис над пауком, и на его лице растянулась жуткая, широкая улыбка. — Ты, сука, будешь делать то, что скажу я, — начал полушепотом Валентино. От его голоса Энджела затрясло сильнее. — Захочу, чтобы ты снимался весь день без перерывов? Ты будешь это делать. Захочу, чтобы ты сдох? Ты сдохнешь. Ты всего лишь шлюха, Энджел. Жалкая душа, про которую все забудут через день. У тебя нет никого, кроме меня, детка. Его голос пробирал до костей, а фразы застревали где-то под кожей, больно царапая внутренние органы. Энджел почувствовал, как его горла касается что-то тонкое и холодное. Опустив взгляд, он понял, что это нож. Нож из ангельской стали. У его горла. Нож. — Вал, пожалуйста, ты же знаешь, я… — дышать стало трудно, страх сковал все его тело. Энджел многократно думал о смерти. Он даже хотел этого. Почему же сейчас ему так страшно? Наверное, потому что ему есть ради кого жить. Хаск ждет пока он вернется с работы в баре, Энджел придет и они с котом под глупые жалобы паука на прошедший день, пропустят пару бокалов чего-нибудь крепкого. Слезы навернулись на глаза. — Не делай этого. Я-я сделаю все, что хочешь, Вал. Я твоя игрушка, собственность. Просто, умоляю… Кончик лезвия начал скользить по одной из верхних рук Энджела, слегка её царапая. Остановившись на запястье, Валентино надавил на нож, и он порезал тонкую плоть. Энджел вскрикнул от боли, слезы лились ручьём, как кровавые струйки по руке. — Вал, пожалуйста, — последнее, что смог выдавить из себя Энджел, когда Валентино замахнулся ножом, целясь остриём прямо ему в живот. Резкая боль. Боль, боль, боль. Боль. — Я же сказал, что, если захочу, чтобы ты сдох — ты сдохнешь. Ты жалок, Энджел. — Тебе лучше умереть, Энджел. — Энджел. — Энджел, блять! — глаза Энджела распахнулись, и он резко сел в кровати. Взгляд судорожно метался по комнате, но эта комната была не похожа на съемочную площадку. А голос, что помог ему очнуться, был вовсе не голосом Валентино. Только сейчас он почувствовал знакомую лапу на своем плече. Большую и теплую. Перепуганный Энджел повернул голову и встретился своим, мутным от слез и страха взглядом с тёплыми, не менее перепуганными янтарными глазами.