youTH

Чонину когда-то было 14 лет, как и всем взрослым людям на планете. Ему приходилось зубрить длиннющие параграфы по истории, ломать язык на уроках английского, мгновенно забывая все давеча выученные слова. После школы приходилось бежать к бабуле, выхлёбывать полную кастрюлю супа и набивать карманы клубничными леденцами. Для друга - Джисона, сам Чонин клубнику на дух не переносил. Джисона приходилось терпеть, все его громоздкие шутки, от которых у Чонина сводило скулы и грудную клетку, все его великие идеи, частью которых Чонину мечталось стать. Чонину когда-то было 14 лет. И он думал, что жить и любить кого-то всегда будет легко и дюже приятно. Но теперь ему 23. Теперь Чонин понимает. В Пусане солнечно. Шторка на входе в кафе звенит колокольчиковой трелью как-то по-родному даже. Когда-то Чонину говорили, что он поет ангельски, совсем как эта шторка. Когда-то, когда Чонину было 14 лет. Айс-американо горчит болезненной ностальгией. Он вкуснее стал намного, кофемашину наконец поменяли. Они с Джисоном оставляли подписи в петициях вплоть до выпуска, но на маленькую лапшичку с поющей шторкой всем в округе было всё равно. Хорошо, что с тех пор хоть что-то изменилось к лучшему. - Инни? Чонин аж подпрыгивает на месте, пейзаж за окном расплывается в одно мгновение, когда очки в модной тигровой оправе съезжают на кончик носа. Джисон стоит рядом с его столиком, держит в руках тонкую брошюру с меню. На нем рубашка белая и официантский бантик, на фартуке россыпь гиковских значков с человеком-пауком в разных позах. Чонин не может сдержать улыбки. Но и она выходит какая-то совсем измученная, ошеломлённая. Джисон же, напротив, весь светится и плюхается на соседний стул. Его волосы торчат в разные стороны, будто он только проснулся, хитринки беснуются в любопытных глазах, а губы задумчиво тянутся трубочкой. Чонин не видел его лет пять, а по ощущениям все сто. Но Джисон не меняется. Такой же красивый до невозможности. - Детка, не могу поверить, что действительно вижу твою лисёночью мордашку. И ровно такой же придурошный. *** - Ты мне ногу отдавил! - Детка, хватит пыхтеть, они нас заметят. Чонин сдувает падающую на глаза чёлку и напрягает спину, на которой полулежит Джисон. Они оба создают столько шума, что это просто чудо, что их до сих пор не уличили в подглядывании. В нескольких метрах от них в потёмках библиотеки беседуют объекты их таинственной слежки - учитель Ли и учитель Бан. - Ты слышал, что он ему сказал? Я из-за твоего громкого сопения ничего не могу разобрать. - Сколько ты хомячишь, Джисон? Ты тяжеленный. И вообще мы с такого расстояния ничего не услышим в принципе. Надо было прятаться в другом месте. Звонкий почти ребяческий смех Ли Минхо прорезает тишину. Учитель смущённо прикрывает рот ладошкой и щурится, качая головой, отгоняя от себя смешинки. Бан скалится, довольный реакцией, и наклоняется еще ближе, упираясь рукой в пространство чуть левее головы собеседника. Он глаз с Ли Минхо не сводит и, кажется, старается не упустить ни одного волшебного звука. Чонин вздыхает окрылённо. Всё это так романтично. Джисон пинает его под коленкой случайным движением. - Ты меня калекой оставишь, слезай давай. - Детка, не ной, они же почти поцеловались. И какое-то время Чонин действительно верит, что учитель Бан прижмет учителя Ли к пыльным полкам и эти двое сольются в страстном поцелуе прямо меж забытых стеллажей. Они одновременно застывают и втягивают воздух, забывая о внешнем мире. Чонин прикусывает губу и даже перестаёт обращать внимание на двухсоткилограммового Джисона. Кончик идеального носа учителя Ли почти касается чужого величественного. В томной тишине раздаётся орущий звонок на урок и Джисон протяжно стонет, ударяясь лбом об стену. Ли Минхо отскакивает от Бана, как ошпаренный, и бьётся макушкой, снося несколько фолиантов. Он кланяется неловко и спешит вон из библиотеки весь пунцовый, как маков цвет. Учитель Бан, поникший, словно промокший пёс, выдыхает из лёгких вселенскую печаль, поднимает упавшие книги и ретируется следом. Чонин сбрасывает Джисона со спины и гневно топает ножкой. - Не злись, детка. Мы бы ничего не смогли сделать. - Это просто безумие! Они же так влюблены друг в друга! Неужели так сложно просто подойти и признаться, они же взрослые люди, Джисон! Джисон раскидывается на полу, подкладывает руки под голову и хмыкает снисходительно. - Без нас они не справятся. Помощь им нужна, дай мне пять минут и я замучу шикарный план. - Мистер Хан, может сначала на урок сходите? Джисон подскакивает и тут же приобнимает застывшего Чонина за плечи. Учитель Бан беззлобно хихикает и притворно буравит учеников хмурым взглядом. - Профессор! У нас окно! - спешит оправдаться Чонин, но Бан только усмехается. - Знаю-знаю, у меня тоже, но вы всё же схоронитесь где-нибудь, а то другие учителя вас точно прижучат. - Есть, сэр! - с чувством отдает честь Джисон, - мы с Инни собирались в кафе через дорогу, учитель Ли сегодня расхваливал их мандариновые эклеры, ему не терпится попробовать. На лице мужчины проносится вихрь эмоций, останавливаясь в итоге на сложной задумчивой мине. Он чешет затылок и разворачивается к главному выходу.  - Что ж, друзья, в таком случае хорошо проведите время и не опаздывайте на английский!  С этими словами он практически пулей вылетает на улицу. Чонин сбрасывает чужую руку с плеч и недоуменно хлопает ресницами. - Что еще за эклеры?  - Увидел сегодня перед школой, уверен, учителю Ли понравится такой презент от мистера Бана. Чонин вздыхает восхищенно, задерживая взгляд на горделиво улыбающемся Джисоне чуть дольше положенного. Джисон всегда был гением, креативщиком и затейником, с перманентно спрятанным козырем в рукаве. С виду рассеянный балабол, но внутри. Чонин знал, какой его друг внутри. Джисон был замечательным, просто потрясающим человеком. Поэтому Чонину не составило большого труда по уши в него влюбиться. Чонин был глупым. Ничуть не умнее своих загадочных учителей.  Поэтому он молчал и был Джисону хорошим другом, в котором тот так сильно нуждался.  После уроков учитель Ли благодарит их обоих за угощение. Они синхронно закатывают глаза так, что видят собственные мозги.  Взрослые люди, конечно, тугодумы, каких поискать.  *** Чонин смеётся так, что давится американо. Джисон уже давно забивает на свою работу, посетителей почти нет, за годы учебы в Сеуле множество гламурных кофеен давно сместило конкурента с рынка.  - Какие же они были идиоты, вся школа понимала, что они без ума друг от друга, а они продолжали морозиться, - ворчит Чонин в своей излюбленной манере. Вечно Инни кряхтел, как старая бабка, щелкал спиной и отпускал исключительно дедовские шутки. Джисон их обожал. Всегда обожал. Просто не всегда это осознавал. Чонин называл Джисона гением, но сам Джисон прекрасно знал, насколько он был тупым в самых важных вещах. В самых важных вещах, одной из которых стали чувства Чонина.  - Знаешь, я тогда не понимал совсем, я их такими дураками считал, обоих, думал, что в этом сложного - взять да и сознаться во всем, любишь же очень сильно. - А сейчас что, понимаешь? - спрашивает Чонин. Джисон поднимает на него странный взгляд. И Чонин сглатывает, зачем только спросил. Сердце колотится, как бешеное, как и всегда рядом с Джисоном.  - А сейчас я понимаю, Инни.  *** - Поцелуй меня, детка!  - Ч-что? - Чонин дёргается и розовеет, но Джисон просто машет перед ним красочным постером.  - Я придумал, как свести профессоров! Мы поставим спектакль на Рождество и засунем их на главные роли. Они признаются друг другу в любви, засосутся и всё поймут!  - Невероятно, а сценарий ты где найдёшь и как ты уговоришь их принять в этом участие? Джисон подходит слишком близко, потому что никогда ничего не стесняется, а Чонин тушуется, но специально кривит лицо.  - Я напишу сценарий, Инни, и всех уговорю! Ты со мной?  Джисон улыбается и что-то хрупкое крошится внутри Чонина. - Конечно, с тобой! - мальчик отбивает хлесткую «дай пять». - Я и не сомневался в нас, детка, побежал к профессору Киму утверждать сценку. - Подожди! А как же сценарий? - Буду импровизировать! - кричит Джисон, уже исчезая за углом и оставляя Чонина одного с книжкой в руках.  Он вздыхает и гипнотизирует взглядом угол, будто сможет своим упрямством вот-вот притянуть Джисона обратно к себе.  Тяжелая рука опускается на плечо. - Когда вырастет, он обязательно поймёт, Инни.  Учитель Ли аккуратно присаживается на скамейку, очки висят на вороте его бежевого кардигана.  - Не понимаю, о чем вы, профессор.  Минхо смеётся ласково и треплет темную шевелюру парня. Когда он улыбается, он стремительно теряет прожитые годы и выглядит таким молодым, совсем еще юноша.  - Джисону просто нужно больше времени, Инни. Не сдавайся, - заговорщически шепчет Минхо, он на секунду уходит в себя, вертя в руках плюшевый брелок с кроликом, и добавляет, - за любовь нужно бороться. Чонину в этот момент почему-то хочется и заплакать, и засмеяться одновременно. Он шмыгает и думает о том, что Джисону нужно больше времени и совершенно другой человек. Не такой, как Чонин. Не такой трусливый. - А если пройдет так много времени, что молодость просто возьмёт и кончится? Что если я не успею? Минхо улыбается и Чонин в один миг понимает, почему учитель Бан всегда замирает при виде этой улыбки.  - Ты действительно подозрительно мудрый для своего возраста, - он поднимается и потягивается, словно большая кошка, затем снова поворачивается к ученику, - запомни, Ян Чонин, юность будет длиться до тех пор, пока в ней будешь ты!  Другими словами, никогда не поздно. Но только, если вам и правда суждено быть вместе, верно? Как же это понять... - Учитель Ли! Минхо тормозит у своего кабинета и вопросительно смотрит на Чонина. - Это не мы купили вам эклеры. Мужчина удивлённо приподнимает бровь. - Кто же тогда? Чонин набирается смелости, возможно, впервые и, вероятно, что-то по-настоящему меняет в алгоритме господнем. В отличие от своего гениального друга. - Может за вашу любовь прямо сейчас тоже кто-то борется, профессор. *** - План вообще-то был чертовски хорош, - дуется Джисон обиженно.  Они досидели почти до заката, благо - лапшичка работала испокон веков до самой полуночи. В компании старого друга время пролетало незаметно, как и школьные годы когда-то. Стремительно и беспощадно.  - Сценарий тоже был неплох, - щедрится Чонин, - никто не виноват, что один лопух разлил краску на лестнице и сломал учителю Ли ногу!  - Я не ломал! Он упал сам!  - Я думал, что он прибьёт кого-нибудь от мысли, что с профессором Баном на сцене стоять будет кто-то другой. - Да уж, мы почти испортили им жизнь своей затеей. - Ты почти испортил, идея твоя была!  Джисон театрально хватается за сердце и вскакивает с места с криком «Предатель!», Чонин на это только хохочет. Джисон всё-таки ни капли не изменился. К счастью для всего мира и к глубочайшему сожалению для бедного сердца Чонина. Сломанная нога учителя Ли может и помешала тогда его актерскому дебюту, но зато развязала руки его ухажеру. Учитель Бан забегал к Минхо на каждом уроке. Таскал японские сладости, игрушки с котами, чинил идеально работающий обогреватель, открывал и закрывал окна, украшал кабинет и просто беспрерывно шутил в попытках вызвать на красивом лице улыбку.  Его попытки всегда были успешными.  А однажды аккурат за пару дней до выступления Минхо и сам подарил Бану игрушку. Вязаного волчонка. Вручил лично своими маленькими мозолистыми от спиц пальчиками. Ребята, в тот момент сидящие под партой, уже было решили, что на этом великая история тупости завершится и уступит место истории любви. Но Бан Чан раскраснелся и сбежал. А Ли Минхо захворал и перестал посещать репетиции даже в качестве зрителя.  Это мог бы быть их конец. Но один мудрый человек сказал Чонину, что за любовь нужно бороться. Поэтому он и вступил в бой. *** Минхо стоит перед актовым залом, опираясь на костыль, никак не решается войти. Он слышит шум оваций, он обещал, что обязательно придёт на спектакль, но ревнивая химера из темных недр его души душит, не дает ему сделать шаг.  Он вздыхает и отворачивается от широкого входа, направляясь к гардеробной. За спиной со скрипом распахиваются двери.  - Минхо-я. Он каменеет и даже перестаёт замечать ноющую боль в правой лодыжке.  - Ты пришел.  Минхо продолжает стоять к нему спиной. - Разве ты не должен быть на сцене, Чан? Чан позади смеётся, его смех становится громче с каждым приближающимся шагом мужчины. Он осторожно разворачивает Минхо и показывает рукой на происходящее в зале. Минхо ахает. Там вдалеке, на сцене, стоят Чонин и Джисон, держатся за руки и произносят клятвы о вечной любви, которые должны были декламировать сами профессора. Дети улыбаются друг другу и последние слова практически шепчут. Минхо приходится сделать вдох, чтобы не разрыдаться позорно от одних лишь счастливых глаз Ян Чонина. - Я отказался от роли, а Инни в последний момент предложил Джисону спасти постановку самостоятельно.  Минхо переводит взгляд на Чана, тот улыбается по-доброму.  - Я ни за что бы не стал играть без тебя, Минхо. - Почему?  - Потому что эту чудесную клятву, написанную четырнадцатилетним Джисоном, я больше никому не хотел бы обещать. Никому, кроме тебя. Минхо бросает в истерике костыль и притягивает к себе идиота Бана за ворот его неизменной черной рубашки.  Когда-то давно Чонин и Джисон мечтали лицезреть первый поцелуй своих любимых учителей. Они хорошо постарались для этого, организовали целый школьный театр, просуществовавший еще долгие годы после их выпуска, охраняемый бережными руками семейки Бан-Ли. Но поцелуй друзья всё-таки пропустили.  - У нас получилось, Инни! - сияет юный пухлощекий гений, обнимая лучшего друга за плечи.  Чонин оглаживает завороженным взглядом родное лицо, каждую хитринку-звездочку в больших космических глазах, каждую трещинку на манящих губах. Чонин и сам не понимает, что за спартанская смелость ударяет ему в кровь в этот момент, но он вдруг тянется к другу и прижимается губами к его губам на короткое мгновение. Где-то высоко над их головами расцветает подготовленная заранее омела.  Чонин отстраняется и видит ошарашенное лицо Джисона. Тот хмурится и делает неловкий шаг назад. Прочь от бывшего лучшего друга. Прочь от Чонина. Когда-то Чонину было 14 лет. Но уже тогда он знал, что любить кого-то - дело чертовски непростое.  *** - Я рад, что у них в итоге всё получилось. Они заслужили свой счастливый конец.  Чонин смотрит на белую кромку горизонта в ожидании такси до вокзала. Джисон топчется рядом, почему-то притихший и жутко уставший как будто. Всё-таки изменившийся за эти годы, всё-таки неизбежно повзрослевший.  - Когда в следующий раз сюда?  - Не знаю, но думаю, что не скоро. Мне тут особо делать нечего с тех пор, как бабушки не стало.   Джисон кивает понятливо.  Ему хочется что-нибудь сказать, ещё хоть что-то, чтобы оттянуть момент прощания. В прошлый раз он даже не пришел провожать Чонина в Сеул. А годом ранее даже не появился на похоронах его бабули. Джисон струсил. Потому что впервые за годы хотел сказать что-то важное, но не знал что. И это было страшно. Страшно, когда человек одним своим присутствием выбивает из твоей гениальной башки все слова до единого. Такси тихо останавливается рядом с ними и Чонин наконец поднимает глаза на свою первую любовь. - Спасибо за встречу, Джисон. Прощай? Тот кивает дёрганно, суматошно. Чонин на это лишь усмехается криво, он садится в машину, с хлопком закрывает дверь, кивает водителю на вопрос, который, конечно же, не расслышал, и уезжает прочь. Джисон провожает взглядом удаляющиеся фары и отчего-то плачет. Наверное, потому что ему тоже хочется счастливый конец. В голове все невысказанные слова складываются в песни, бьют по ушам еще неизданными аккордами, которые обязательно однажды выстрелят. Все эти песни о любви, которые он годами посвящал Чонину. Шумная вывеска старой лапшички издает жужжащий умирающий звук и потухает. Джисон косится на нее и вдруг смеётся неистово. С огромной таблички кафе «Юность» на него смотрит единственно горящая буква Ю. Хан что-то решает для себя, кивает согласно, набирает в лёгкие побольше кислорода, не переставая шокированно улыбаться. А затем срывает с себя фартук и бежит. *** Чонин стоит в очереди на посадку и мнет нервозно в руках прямоугольный билет. Вагон приближается неумолимо, но Чонин глядит на небо. Звёзды в его родном городе всегда светили ярче, чем в столице. Он скучал по ним слишком сильно. Он скучал по многому в Пусане. Он скучал по нему. Молодая семья перед юношей заносит в поезд последние чемоданы, проводница тянет к нему руку, приветливо улыбаясь. Чонин смаргивает непрошенные слёзы и протягивает билет. - ИННИ-И! Крик долетает до них аж с другого конца вокзала. Чонин бы ни с чем на свете не спутал этот храбрый клич. Он вручает билет пораженной девушке и срывается с места. Бежит вслепую, расталкивая спешащих на рейсы пассажиров. Ему навстречу бежит его повзрослевший пухлощёкий гений. Он бросается к нему на шею, игнорируя отходящий от платформы гудок. Чужое заплаканное лицо прижимается к его шее. - Ты так сильно мне нравишься, Ян Чонин. Пожалуйста, останься со мной. *** Чан и Минхо до сих пор хранят ту рождественскую открытку на самом видном месте в доме. «Эту историю мы посвятили нашим любимым учителям. Спасибо вам за то, что рассказали нам всё про юность. И спасибо вам за то, что научили нас любить!»