до рубильника пять шагов.

в закулисье мигал свет. лизик оторвала лицо от колючего ковра. экхимоз на скуле неприятно пульсировал и отдавал в зубы верхней челюсти. очки впивались в переносицу, волосы растрепались, выпавшие клочья переплелись в земеиные клубки с тем, что пока держалось на голове. шутить о том, что скоро облысеешь, конечно, весело, но не тогда, когда волосы лезут так, будто проходишь химиотерапию. не когда после рассчесывания приходилось подметать. когда-нибудь человечество найдет в своем существовании что-то бессмысленное и бесценное одновременно. и тогда человечество вымрет. лизик забилась в угол. холодные руки перебирали собственные кишки, подтаскивали к себе, вязали хирургические узлы, заталкивали сжатые ленты в распоротую брюшную полость. и плевать, что через кишечные клубки ничего не пройдет. imago не нужно пищеварение. оно живет меньше суток. или, как паразит, присасывается к чужой стенке. иглой с ниткой штопать широкий разлом, стягивая кожу с запасом. тяжелые веки так и норовили закрыться, но спать нельзя, еще так много нужно сделать. лизик знала: ее куколке (или шестикрючной личинке) осталось недолго. на заново сформированную брюшную стенку, зажевавшую сама себя по середине, лизик опустила грубоватую ткань свитера. она почти сразу пропиталась хлещущей кровью. нужно было встать, встать и идти доделывать необходимое для того, чтобы… неважно. но слабое тело никак не могло пошевелиться, дергалось в попытках, но тратило силы на катящиеся по щекам слезы. когда они только успели потечь. перед лицом появилась рука. тонкая ладонь, раскрытая уязвимой поверхностью к люминесцентным лампам, исправно презентующим стробоскопический эффект. лизик может узнать и по руке. — дашика тут быть не может, — прохрипела она. — так я и не дашик, — мягкий голос. красивые, слегка волнистые, почти черные волосы. жемчужины, сладкий ликер, стремление, горный эдельвейс, задыхающийся от нехватки кислорода, ветряной колокольчик. — а выглядишь как она, — лизик оскалилась окровавленными зубами. — но я не она. она в реальности, — она сюда не придет осталось за кадром, но лизик услышала это настолько же четко. потому что доппельгангер повторял ее мысли, рожденный ее колотым орехом головы. — она бы пришла, если бы я сказала. но она заслуживает лучшего, — лизик ухватилась за ледяную руку доппельгангера. тройной аксель и газировка со вкусом клубники со сливками. — пришла, она же не эгоистка, как ты, — доппельгангер подмигнул. изученное до каждой родинки лицо, такое чужое на выдуманном костыле. — поэтому я и должна доделать все, прежде чем… неважно, — лизик захромала по колючему ковру. доппельгангер протянул ей невесть откуда взявшуюся капельницу. лизик кивнула, закатала рукав — под ним рытвины, кратеры, рельсы, на которых гильотиной рубят головы поезда. почти незаметный на фоне этого катетер с торчащим из него эдельвейсом. доппельгангер вырвал его, на место него вставляя трубочку, по которой резво потекла бордовая жидкость. ненависть. — и как оно? — полюбопытствовал доппельгангер, наклонив слишком знакомую голову вбок. обычно он не притворялся дашиком. потому что знал, что через нее было немного проще цепляться за реальность. но теперь все иначе. когда край все ближе. — больно, — спокойно ответила лизик. запавшие глаза на изуродованном лице. вонючие бинты, иглы и игры со смертью, синегнойная палочка. — моя любовь меня растоптала и оставила умирать, — прошептала она. — ты никого не любишь, — парировал доппельгангер, не прекращая изгибать губы в чужеродной улыбке. — поэтому она так и поступила. лизик тащила тело, опираясь на капельницу. ненависть придавала сил приближаться к неизбежному. нанизанное на вилку сердце можно было выкорчевать и отдать как трофей. да только кому оно нужно. старательно создавая злодея, не забудьте о мотивации. чтобы у читателя была возможность его понять. лизик не могла понять, почему стала злодеем. проклятьем чужих жизней, прорастающим, как ядовитый аконит, разбрасываясь корнями и отплевывая яд. это природа, у нее нет причин и следствий. у нее есть первородное зло. и почему-то на эту декаду это лизик. — знаешь, я настоящей тебе никогда не говорила, но лучше всего в жизни я умею причинять боль, — невесело рассмеялась лизик. — ты думаешь это не заметно без словесного уточнения? — доппельгангер свернул в темный коридор, что-то шепчущий на латыни. лизик закрыла глаза — казалось, что на нее из темноты что-то пялилось, а держать зрительный контакт не было сил. — я думаю, что мне нужно это озвучить, прежде чем… неважно, — лизик устало выдохнула окончание фразы. зачем тратить слова, когда тебя все равно не услышат. когда ты и не хочешь, чтобы тебя услышали. поэтому пошути еще раз, выскобли из своей глотки сажу, а из гортани — каменные голосовые связки, откашляй из легких малиновое желе спекшейся крови. слова даются слижком тяжело, чтобы бездумно их лаять, чтобы складывать их во что-то настолько мерзкое, удивительно отвратительное, бессмысленное. ни для кого. комнатка крошечная, они с доппельгангером тут еле поместились. стена с мониторами до потолка. чтобы досконально разобрать на ней каждый свой позор с рождения лизику потребовалось девятнадцать лет. главный позор — рождение. злодей, уродливая нимфа, боль во флаконе, ненависть в конвертике из газетки, на лицевой стороне которого кокетливо пестреет заголовок «как избавиться от всех болезней?». лизик это болезнь. проникающая в каждую клетку гадость, липкими пальцами рвущая нейронные связи, откладывающаяся амилоидом и атеросклеротическими бляшками, разъедающая костную ткань. болезнь не знает слова «нет». болезнь никому не нужная, слепая, глупая, ненавидимая и ненавидящая. и ей пора было остановиться. рубильник на стене слева. доппельгангер услужливо подсветил его мягким голубым светом из собственных ладоней. лизик смотрела на мониторы. впервые они показывали не вываливающиеся из нее самой кишки и грязь, льющуюся от всего ее тела. как там говорят, семь минут? — знаешь, спасибо тебе, что была рядом, но я бы советовала тебе держаться подальше еще с самого начала. если бы знала, что все так обернется. что ты слишком хорошая, чтобы меня бросить. ты повзрослела. тебе нужно идти дальше. а я не умею взрослеть. моя куколка готова разорваться. мне пора перестать ее штопать. я тяну тебя туда, откуда ты выбиралась с таким трудом. я мешаю тебе, как бы ты ни пыталась это отрицать. прости меня. и во всех из возможных миров: спасибо, живи счастливо, даша. лизик потянулась к рубильнику. взглянула на доппельгангера. знакомые черты, тигренок, сила, длинные ресницы, антисептик, который не щиплет мясо вместо пальцев. но доппельгангеру слишком не доставало реальности. как разряжающаяся лампа бликует на щеку, как тени осыпаются под глаз, как от влажности волосы идут мягкими кудрями, как раздражением уголки губ опускаются вниз. — я ей не передам, — улыбнулся доппельгангер. — ты все еще можешь стать паразитом. — я знаю, — просипела лизик. и одним резким движением дернула рубильник вниз. мониторы погасли, оставив от себя только светлое пятно на сетчатке. щелчок. все. тело вывернуло. наскоро заштопанный разлом снова разошелся и склизской змеей, перетянутой узлами, кишки поползли к полу, печень повисла на венах, а после тяжелым грузом шлепнулась, распласталась, воняло, как на сокольниках. в разломе на месте ненужных органов копились глаза и ооцисты. лизик ухватилась пальцами за края плоти и потянула в стороны. лопатки от усилия едва не прорвали кожу. крылья ласточки. дверь появилась почти незаметно. доппельгангер, потерявший свой облик, мягко открыл ее. лизик увидела холодный балкон пятнадцатого этажа. с облегчением потащилась туда. бабочке нужно научиться летать. imago живет меньше суток. она взлетает однажды и садится только умирая. лизик усталой грудой костей и глаз перевалилась за тонкое ограждение. ** — а помнишь, мы все, я, ты, настик и лизик… — дашик с улыбкой повернулась к повзрослевшему никите: он приехал, чтобы скоротать ей час. щелчок. — а кто это, лизик? — с любопытством спросил никита, держа ее за тонкую ладонь. и дашик поняла, что действительно не помнит.