Четыре недели

Оказывается, если ты умрёшь в течение следующих четырёх недель, всё остальное становится неважным. Неважно, что из-за очередного приёма у врача пришлось пропустить тренировку. Неважно, что футболка на нём больше на три размера и неприятно касается кожи, цепляется за ключицы, за влажную шею, как чужая шкура, которую ты зачем-то надел и уже не можешь снять. Неважно, что он не успел почистить зубы утром из-за раннего приёма, и во рту до сих пор кислый, липкий привкус сна и таблеток. Это всё неважно. Коля скоро умрёт. Вот это действительно важно. И это даже звучит не как трагедия. Скорее как факт. Как строчка в медицинской карте. Без эмоций, без интонации. Просто: будет. Выйдя из стерильной больницы, парень зависает на выходе и полминуты пялит искусственный куст напротив. Пластиковые листья блестят одинаково, как будто их протёрли одной и той же тряпкой сотни раз. Ни пылинки, ни жизни. Он смотрит на них слишком долго, как будто пытается зацепиться хоть за что-то настоящее. Глаза понемногу отвыкают от выжигающей белизны стен и начинают видеть краски, но осознание так и не приходит. Слишком рано. Смерть… всё это так далеко. Как оказалось — нет. Коля промаргивается и наконец-то опускает взгляд. Рука сразу тянется к телефону и тыкает на контакт на быстром наборе. Движение привычное, почти рефлекторное. Как почесаться. Парень ещё не был уверен, кому хочет об этом рассказать, а кому нет. Честно, он вообще не был уверен, что это нужно кому-то рассказывать. Но сейчас ему обязательно надо было с кем-то поговорить. Просто услышать голос. Любой. Желательно знакомый. Но абонент недоступен. Что ж. Значит никому. Он кладёт телефон обратно в карман джинсов и уходит из больницы. Раз и навсегда, он надеялся. Обычно так и говорят. «Раз и навсегда». Как будто у тебя есть выбор. Воздух на улице противный и липкий. Он цепляется за кожу, за лицо, за шею, лезет под ворот той самой дурацкой огромной футболки. Коля дёргает плечом, будто может стряхнуть это ощущение, но нет — всё остаётся. Всё, сука, остаётся. Кроме него. Мимо проходят люди. Кто-то смеётся, кто-то ругается в телефон, кто-то тащит пакет из супермаркета, который рвётся по шву и грозит рассыпаться прямо на асфальт. У кого-то звенят ключи, у кого-то в наушниках орёт музыка. Обычная жизнь. Та самая, которой у него осталось всего на четыре недели. Четыре. Он даже не пытается это как-то красиво осмыслить. Нет никаких «цените каждый момент». Это всё для тех, у кого есть запас. Четыре недели звучит как приговор. Как расписание. Как будто его жизнь теперь — это школьный план, где каждая неделя отдельная тема, а в конце контрольная, к которой не подготовишься, и списать то не у кого. Коля останавливается на светофоре, но не смотрит на дорогу. Смотрит на свои руки. Ничего не изменилось. Та же кожа. Те же пальцы. Ногти чуть обкусанные, местами с заусенцами. На запястье след от резинки, бледный, почти исчезающий. Он сжимает кулак — мышцы откликаются, как обычно. Разжимает. Работает. Как вообще может быть, что внутри уже всё… кончено? Светофор давно зелёный. Кто-то сзади раздражённо цокает языком, обходит его, задевает плечом. Коля чуть качается, но не падает. — Смотри, где стоишь, — бросают ему, даже не оборачиваясь. Коля провожает незнакомца взглядом. Сказал бы он это, если бы знал, что говорит с живым мёртвецом? Вряд ли. Хотя, может, он сам по себе мудак. Будут ли люди относиться к Угожаеву иначе, когда узнают, что ему осталось немного? Парень зашёл в автобус. Вряд ли. То есть большинство, наверняка, будет пытаться сделать так, чтобы последние дни его жизни были идеальными. Улыбки, поддержка, «держись». Как будто это лечит. А как выглядят последние дни жизни? В фильмах люди пытаются успеть всё то, о чём мечтали всю жизнь. О чём мечтает Коля? У него всегда было две мечты. Золото и золотой мальчик. Первое за месяц он забрать не сможет, а второй не берёт трубку. Значит не судьба. Значит эти четыре недели Коля будет тренироваться, жить как жил, а потом тихо умрёт, и его, наверное, сделают одной из икон русской печали. Люди так любили это — ломать судьбы, а после плакать над их осколками. Угожаев видел это сам. Под объективом. Под увеличительной лупой. Чужая трагедия всегда смотрится лучше в хорошем качестве. Но до тех пор это его не касалось. Не касалось, потому что он, в отличие от многих, имел свой островок безопасности. Хотя и сейчас проблем у Коли особо нет. Ну, кроме того, что через месяц он умрёт. Телефон звонит. — Ты звонил? — раздаётся немного хриплый голос на том конце. — Да… ты спишь? — тихо отвечает Коля. Он вдруг понимает, что не проронил ни слова с тех пор, как закрыл дверь врачебного кабинета. Голос звучит чужим и сухим. Язык двигается лениво и непривычно, как после долгого молчания или болезни. — Уже нет, — чуть бодрее отвечает парень, видимо, успел глотнуть кофе, пока Коля отвечал. — Что случилось? — Я… — он замялся и слегка покашлял, проглотив подступившие к горлу слова. Они застряли где-то между грудью и горлом, как кость. — Ничего. Прости, что разбудил. — Врёшь ведь, — обличает его Петя. Вот ведь. Они слишком близки. Хотя Коля вроде и польщён. — Нет, я просто соскучился. Прости, видимо, весна в голову ударила, — он нервно хохотнул. Звучит плохо. Даже он сам это слышит. Петя молчит пару секунд. И по этому молчанию Коля прекрасно понимает, что ему не поверили. Но всё равно надеется, что он слишком много думает. Что сейчас всё сойдёт на нет. Что разговор закончится, и ничего не придётся объяснять. — Ты сейчас где? — не слишком. — В автобусе, — со вздохом говорит Коля. — Петя, пожалуйста… — Что за автобус? Близко ко мне? — не унимается Гуменник. — Как сойдёшь с него, скинь своё гео, я закажу такси. Твою мать. — Петь, я не… — вновь пытается он. — Я хочу увидеть тебя. Плевать, что там у тебя, — безапелляционно произносит парень. — Ауч, — обиженно произносит Коля, замечая, что улыбается. — То есть как это плевать? Совсем, что ли? — Вот приезжай, и я покажу, как мне на тебя плевать, — по Петиному голосу слышно, что он тоже улыбается. Коля тихо фыркает, утыкаясь лбом в холодное стекло автобуса. Оно вибрирует от каждой кочки, отдаётся в череп тупым гулом, как будто кто-то изнутри стучит. Жив. Пока. — Ладно, — сдаётся он, почти шёпотом. — Скину. Он сбрасывает вызов не сразу. Несколько секунд просто слушает чужое дыхание в трубке. Родное и знакомое. Хотя это бред. Все люди дышат одинаково. Кроме астматиков. Потом всё-таки нажимает «отбой». И сразу пусто. Как будто вытащили наушники, и мир стал громче, но при этом глуше. Коля смотрит на экран, где ещё секунду назад было имя, и вдруг чувствует, как внутри что-то сжимается. Не от страха даже. От… жадности. Как будто ему резко стало мало. Мало этого голоса, мало этих нескольких фраз, мало того, что он ещё может просто взять и позвонить. Он открывает диалог. Пальцы зависают над клавиатурой. «Я умираю». Стирает. Слишком громко и пошло. Пока же ещё не умирает. «Мне хуёво». Стирает. Слишком жалко. Как будто просит чего-то. Петя и сам по голосу, наверняка, догадался, что хуёво. Коля блокирует телефон и засовывает его обратно в карман, злясь на себя. Да блять. Он же только что решил — никому. Никому, значит никому. Автобус дёргается, тормозит. Двери открываются с мерзким скрипом, будто их тоже заставляют работать через силу. — Следующая остановка, — бубнит динамик. Коля даже не вслушивается, где именно. Он выходит просто потому, что надо выйти. На улице чуть прохладнее, чем было до этого. Ветер растерял свою липкость и приобрёл приятный холодок. Он цепляется за влажную кожу, забирается под футболку, и Коля вдруг ловит себя на том, что не отдёргивает плечи, не бесится. А наоборот — подставляется. Пусть. Хоть что-то чувствовать хочется. Телефон в кармане снова вибрирует. Сообщение. Петя: «Ты вышел?» Коля: «Да» Пауза. Три точки появляются почти сразу. Петя: «Где ты?» Он открывает карту. Секунду думает. Смотрит на экран так, будто там может появиться другой вариант. Не появляется. Потом нажимает «поделиться геолокацией». Отправлено. И как только сообщение уходит, то сразу накрывает. Не мысль. Не слово врача. Не цифра «четыре недели», а вот это — «отправлено». Теперь это уже не только в его голове. Теперь есть ещё один человек, к которому он сейчас поедет. Живой мёртвец, как он сам про себя подумал. И сразу становится так тесно внутри. Хочется встретиться с тем холодным безразличием, что описывают в книгах. Или с тем ярым рвением что-то совершить перед смертью, что показывают в фильмах. Что угодно — только не это. Не стоять на перепутье, боясь потерять и получить одновременно. Коля опускается на ближайшую лавку. Дерево тёплое, нагретое за день, липнет к ладоням. Он сжимает край, но пальцы чуть дрожат. Что он скажет? «Привет, я тут, кстати, скоро сдохну?» Смешно. Настолько, что хочется заорать. Или ударить что-нибудь. Или кого-нибудь. Коля закрывает лицо руками, проводит по нему, медленно, с нажимом, как будто пытается стереть линию носа и глаз, стереть весь этот пиздец из голову, вернуть себя в утро, где единственной проблемой была пропущенная тренировка и нечищенные зубы. Как будто можно просто сдвинуться назад. Как будто это не уже произошло. В такси сил на что-то, кроме того чтобы просто смотреть в окно, не остаётся. Тело обмякает, как после тяжёлой тренировки, только без приятной усталости — пусто и ватно. Коля жалеет, что утром не захватил с собой наушники. Мысли беспорядочным строем копошатся в голове, как насекомые под кожей, но ничего нового в ней не рождается. Всё одно и то же. Те же фразы, те же обрывы, те же тупики. Знакомые улицы проносятся за стеклом. И Угожаев думает, что если бы был лучший день, он бы с радостью прошёлся пешком. Почувствовал асфальт под подошвой, ветер в лицо, усталость в ногах. Сейчас он просто едет. Как груз. Знакомая улица. Знакомый подъезд. Чувство ностальгии уже окутывает тело, от носа до кончиков пальцев на ногах. Тёплой, болезненной волной. Хотя Коля ещё не ушёл. После смерти скучать будет некому и не по чему. Видимо, поэтому Угожаев решил начать при жизни. Он со вздохом вводит код на домофоне. Да, парень точно будет скучать по этому дому, в котором даже не жил. Странно, как сильно оказывается можно привязаться к месту, где ты — гость. Хотелось провести последний месяц здесь. Чтобы знакомые руки обнимали его. Чтобы знакомые губы касались его лба. Чтобы ничего больше в его жизни не было. Ни врачей. Ни сроков. Ни «четырёх недель». Жаль, что так нельзя. Он входит. Запах подъезда, пыль, старые тряпки, чуть сырости, сразу бьет в лицо. Всё как обычно. Всё на месте. Даже это. Три лестничных пролёта — и вот уже знакомая дверь. Ещё можно убежать. Развернуться, выйти, сделать вид, что ничего не было. Что звонка не было. Что диагноза не было. Но дверь открывается сама, без стука. Петя стоит на пороге. Всё ещё помятый, хотя проснулся минимум минут тридцать назад. Волосы в разные стороны, футболка смята, а взгляд немного сонный, но уже цепкий. — Привет, — чуть шёпотом, но с нежностью произносит он. — Проходи. Коля кивает и молча заходит, скидывая с ног кроссовки. Движения у него привычные и автоматические. Он не решается вновь поднять глаза на парня. — Ты в порядке? — спрашивает Петя таким же тихим и нежным голосом. Это несправедливо. Несправедливо давать Коле ангела во плоти, а потом вынуждать отказаться от него. Петины руки — крупные и изящные одновременно. Коля мог часами смотреть на то, как они скользят по клавишам пианино. Быстро, но при этом плавно. Едва касаясь, словно просто проскальзывая, но достаточно сильно, чтобы выудить из громоздкого инструмента нежнейшую мелодию. Коля сходил с ума, когда эти руки скользили по его бёдрам, еле касаясь, оставляя лишь горячую линию прикосновений за собой. Но после нажимая достаточно сильно, чтобы выудить из Коли нежнейшую мелодию. Так вот. Петины руки берут его бледное лицо и поднимают к себе. Чёрные, как мгла, глаза набрали в себя звёзд и искрят ими — наивно, искренне, сдавая Колю с потрохами. — Ты так похудел… — задумчиво произносит Петя. — Кто бы говорил, — фыркает Коля. — Я уже набираю, — слегка возмущённо отвечает парень. — Бананами много не наберёшь, — Коля слабо улыбается. Слабая надежда на то, что получилось соскочить с темы, мелькает в голове. И тут же умирает. — Скажи, пожалуйста, что с тобой, — не сдаётся Гуменник. — Чуть-чуть переборщил с тренировками, — Коля пытается вырвать своё лицо из чужих рук. Не выходит. — Я отъемся, обещаю. Через месяцок вернусь в свою форму. — Ты же лжёшь. Да твою мать. Может, Петя действительно не человек, а ангел. — Рассказывай, Коля. — Я… — начинает он. На самом деле было глупо думать, что у него получится сохранить это в секрете. Он никогда не умел лгать. Тем более Пете. — Последние пару месяцев хожу к врачу. Прости, я поэтому тренировки пропускаю часто. — А что за диагноз? Всё сложно? — в голосе Пети мелькает сильная встревоженность. — Ммм… — подбирает слова парень. — Я не думаю, что важно, чем конкретно я болею, Петь. Наверное, важнее всего сказать, что через месяц я умру. В тихой квартире становится тяжело дышать. Воздух будто густеет. Коля смотрит на как обычно спокойное лицо Пети и не может прочитать ни одной эмоции. Пусто. Это даже хуже, чем если бы он закричал. — И как давно ты узнал? — наконец спрашивает Петя. — Утром, когда звонил тебе, — Коля моргает несколько раз, пытаясь смахнуть невидимые слёзы с ресниц. — Ясно… — задумчиво произносит фигурист. — Как хочешь провести этот месяц? Угожаев задумывается. На секунду, не больше. — С тобой. Другого ответа и не могло быть. — А родители знают? — Нет. — Хромин? — Петь, — отрезает Коля, потом мягче: — Никто, кроме тебя, не знает. — Хорошо… — Гуменник опускает голову и слегка трясёт ей. Длинные каштановые волосы долетают до лица Коли и щекочут его кожу. — Да… хорошо… А ты голодный? Ты ж мне часов в шесть звонил, не ел-то ничего совсем. Коля только мотает головой. Он и правда не успел поесть. Петя наконец убирает руки с его щёк и, переквалифицировав их на талию, тянет к себе, чтобы коротко поцеловать. — У меня есть четырехдневное оливье, но давай я лучше закажу пиццу. Одним салатом твои кости не скрыть. И прежде чем Угожаев успевает возразить, снова целует его — так, что тому ничего не остаётся, кроме как согласно промычать в его губы. Квартира Пети ничем не отличалась от других российских квартир. Он, конечно, мог снимать стильную современную трёшку в центре, но оставим это московским. Коля так любил его квартиру. Он безумно любил эти облупленные стены подъезда в мятном цвете. В этот мятный покрашена половина России. И подъезды, и поликлиники, и школы. Скоро вся Россия станет мятной. А Коля только и рад. Он так любил старую мебель в квартире Пети. Деревянный шкаф, на который было что-то нацеплено прошлыми владельцами — наклейки или постеры, а после отодраны лишь частично. Бархатный тёмно-синий диван с каким-то странным узором и проплешинами. Ну и куда без кучи вещей, раскиданных по всей квартире. Вазы, игрушки, утюг. Петя им не пользовался, к слову. Да, печальное зрелище. Но Коля любил эту квартиру так же сильно, как любил ту, в которой родился и вырос. Она была такой домашней и родной. Возможно, из-за Пети. Из-за того, как его присутствие чувствовалось буквально в каждой мелочи этой квартиры. Угожаев устроился на ободранном кресле, подтянув под себя ноги и положив подбородок на колени. Петя приходит к нему спустя пару секунд. В руках у него голубая ткань. — Я принёс тебе твою футболку, — говорит он, протягивая вещь. — Ты её в прошлый раз забыл у меня. Просто ты в… ну это точно не твоё. Коля коротко хохочет. — Да, утром торопился к врачу. Я даже не знаю, откуда это у меня. Он с благодарностью принимает одежду. — Может, ты изменяешь мне? — Петя чуть отодвигает Колю и садится рядом. Что, конечно, не лучшее решение, так как кресло рассчитано на одного большого человека либо на двоих маленьких людей, но не наоборот. — Может, и изменяю, — пожимает плечами Коля. — А ты видел, как меня Женя крутил? Вот и думай, может, мне стоит уйти к танцору, а? Он снимает с себя злосчастную футболку и с явным облегчением выбрасывает её за спину, куда-то в угол. Теперь эта футболка — проблема Пети. Ткань шуршит, падая на пол, цепляясь за что-то по пути. Коля даже не оборачивается. Как будто избавился от чего-то лишнего. Маленькая победа. Он пытается вывернуть другую футболку, но ощущает чужую руку у себя на затылке. — Что? — парень поднимает взгляд. Петя смотрит на него слишком внимательно. Не как обычно. Дольше. — Ничего… — произносит он. — Просто… блин, ты и правда очень похудел. И не только похудел, а ещё побледнел. Коля был словно статуей, искусно вырезанной из льда. Чёткие линии, холодная кожа, почти прозрачная на свету. Как будто его уже начали стирать. — Да, болезнь берёт своё, — чуть тускло отвечает Коля. — Почему ты раньше не рассказал? — Я не хотел тебя обременять, — пожимает плечами парень. Сейчас это звучит вдвойне глупо. Не обременил, называется. — Хотелось, чтобы ты спокойно подготовился к олимпиаде и хорошо выступил. Думал, переживу. Не пережил. Хах. Петя молчит. И даже его молчание ощущается искусством. Натянутым, плотным, почти осязаемым. Как струна, которую никто не трогает, но она уже вибрирует. — Ты глупый, — заключает наконец он. — Да, — не сопротивляется Коля. Он и правда глупый. Глупый и мерзляк. Кожа уже начинает покрываться мелкими мурашками. В комнате вроде не холодно, но его трясёт изнутри. Как будто температура не совпадает с телом. Надо одеться. Коля предпринимает попытку натянуть на себя футболку, но Петя выхватывает её к себе. — Эээй, — возмущённо тянет Угожаев. Но его возмущение тонет в поцелуе. Долгом. Тягучем. Не резком, а наоборот, медленном, как будто Петя специально тянет время. Голубая футболка отправляется в тот же угол, куда ранее попала первая. Теперь у них там склад. Либо футболочная стая. Петя отрывается от парня, вдыхает воздух, глубоко и чуть сбивчиво, и снова целует, наваливаясь на него всем телом и заставляя лечь. Коля, впрочем, и не сопротивляется. Он кладёт голову на подлокотник кресла и слегка закидывает её назад. Шея открывается, а дыхание становится неровнее. Ноги всё ещё собраны коленями вверх, но Гуменник раздвигает их, чтобы протиснуться между и лечь на грудную клетку парня. — Ты разве пиццу не заказал? — слегка пытаясь отдышаться, спрашивает Коля. Слова выходят с паузами. Слишком много воздуха уходит не туда. — Они минут сорок будут готовить, — качает головой Петя, глупо улыбаясь от того, что удалось обмануть Угожаева. — Ничего, я нажал «оставить у двери», если что. — Мммм, — ни то согласно, ни то задумчиво тянет фигурист. — Ты и правда, что ли, к Устенко приревновал? Солнце, я с тобой, пока смерть нас не разлучит, ты чего. Гуменник закатывает глаза, и Коля заходится заливистым смехом. Резким, чуть истеричным, но всё ещё настоящим. — Ой да заткнись ты, — ворчит парень и снова целует его. Но на этот раз дольше, глубже, совсем не спеша. Коля чувствует вкус кофе на языке, горький, тёплый и живой, и с силой жмурит глаза от этого ощущения. Слишком ярко. Слишком хорошо. Петя отрывается от него, позволяя вдохнуть воздух. Короткая передышка. И снова наклоняется, но теперь ниже. В кадык. Коля откидывает голову, оголяя шею, и слегка закусывает нижнюю губу, довольно улыбаясь. Тело откликается быстрее, чем мысли. Всегда так было. Гуменник задерживается у его горла на секунду дольше, чем обычно. Как будто слушает. Не дыхание, а что-то глубже. Как будто пытается поймать там ритм, который может исчезнуть. Его губы тёплые и горячие, и в контрасте с прохладной кожей Коли это пробирает до мурашек. Волнами. От шеи вниз, по позвоночнику, в руки. Коля чувствует это так отчётливо. Как будто каждое касание теперь с пометкой: «последнее». Петя вновь без спешки целует ниже. И сново не как всегда. Раньше в этом было что-то игривое, лёгкое, почти привычное. Сейчас же в каждом касании чувствуется странная сосредоточенность. Будто Петя не просто целует, а запоминает. Фиксирует, как человек, который понимает, что второго раза может не быть. Коля это чувствует, у него внутри что-то болезненно сжимается. — Петь… — тихо выдыхает он. Пальцы сами находят чужие волосы, цепляются, слегка тянут. Не чтобы остановить, скорее чтобы удержать. Гуменник не отвечает. Только шумно выдыхает в его кожу и проводит губами обратно вверх, к челюсти, к уголку губ, будто стирает расстояние, которое сам же только что создал. Коля не выдерживает первым. Он сам тянется, ловит его губы, чуть нервно, слишком резко, слишком жадно. Петя тут же подхватывает. Выравнивает и делает мягче. Как всегда. Их дыхание смешивается, сбивается, становится каким-то общим. Не разделить, где чей вдох, где чей выдох. Руки. Коля раньше, до того как встретил Петю, не задумывался, насколько важно, куда именно ложатся руки. Сейчас же каждая точка чувствуется особенно ясно. Петины ладони скользят по его бокам, задерживаются на рёбрах, где кожа стала тоньше, чувствительнее. Пальцы чуть сжимаются, осторожно, будто проверяя, не сломается ли хрупкое тело под ним. Как будто он уже не уверен, что Коля выдержит. — Ты правда… — шепчет он куда-то в губы, не договаривая. Не может. — Я здесь, — отвечает Коля так же тихо, но упрямо, и сильнее притягивает его к себе. — Не останавливайся. Не думай о таких мелочах. Не думай о таких мелочах, как смерть. Легко сказать. Но Петя только кивает. Он понимает. Коля тоже хочет не думать. Хочет забыться. Хочет хоть на какое-то время быть просто телом, просто теплом, просто человеком рядом с другим человеком. Но выходит наоборот. Чем больше они пытаются забыться — тем отчётливее всё ощущается. Парень целует в уголок рта и опускается ниже, кладя голову на грудь Коли, руками обхватывая его за талию. Он утыкается лицом в тёплую кожу и дышит ровно, глубоко. Думает, что делать дальше. Колина рука, всё ещё лежащая на затылке Пети, чуть настойчивее тянет его вниз, к ширинке. Гуменник подбирает руки из-под его торса и приподнимается на локтях. И в этот момент по квартире разносится звук дверного звонка. — Мм, видимо, курьер, — бормочет Петя. — Ты же сказал, что ещё сорок минут, — обиженно произносит Коля, упрямо не отпуская его волосы. — Видимо, быстрее, — отвечает Гуменник и коротко чмокает Колю в нос, вставая. — Не уходи… — тянет Угожаев, запрокидывая голову. Его голос, тихий и детский, обижено расплывается по квартире. — Коль, сначала съешь пиццу. Потом можешь меня, — посмеиваясь говорит Петя, поднимаясь в полный рост. Коля обиженно надувает губы, но ничего не говорит. Послушно остаётся ждать. Еду они раскладывают прямо там, на полу в зале. Пакеты шуршат, коробки открываются, запах еды быстро заполняет пространство, перебивая всё остальное. Среди заказанного оказывается три пиццы, наггетсы, суши и какие-то химозные напитки с желейными акулами. Коля смотрит на всё это со скепсисом, на всё, кроме напитков с желейными акулами. Его он выпивает сразу. И ещё Петин отбирает, заставляя того давиться утренним кофе. Но на удивление, не смотря на скептиз, Угожаев съедает всё, что Гуменник заказал. И даже как будто остаётся голодным. Они просидели так ещё несколько часов. На фоне идёт «Натальная карта», звук периодически проваливается, никто особо не слушает, Коля занят тем что доедает остатки оливье из холодильника Пети. Тот пытался отговорить Колю, аргументируя это тем, что салату уже четвёртый день пошёл. Но это не остановило. Петя с осуждением смотрит, как он доедает салат, и двигается ближе, так, что их плечи соприкасаются. Бедро к бедру. Тепло к теплу. Коля сам не замечает, как начинает клониться в его сторону. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Пока в итоге не утыкается лбом в его плечо. — Я устал, — выдыхает он куда-то в ткань футболки. — Ложись, — сразу отвечает Петя. Без паузы. Он аккуратно разворачивает его, помогает устроиться, подтягивает под него плед, который непонятно откуда оказался под рукой. Петя садится рядом, спиной к подлокотнику. Коля автоматически укладывается головой ему на бедро. Привычно. Петя запускает пальцы в его волосы. Разбирает пряди. Проводит по коже головы. Иногда чуть надавливает — так, как Коля любит. Так, что по телу сразу разливается тёплая тяжесть. Спокойная. — Не засыпай пока, — шепчет он. — Ага, — сонно отзывается Коля, уже закрывая глаза. Он врёт. Через пару минут до Пети доносится его тихое сопение. ••• Колина могила маленькая, почти детская какая-то, но ухоженная до болезненной аккуратности, как будто за этим порядком можно удержать хоть что-то живое, хоть какое-то подобие контроля, которого так не хватило тогда. Коля сам не хотел, чтобы на ней была фотография или что-то ещё — никакой рамки с его лицом, никакой попытки зафиксировать его в одной улыбке, в одном моменте. Только имя и даты. И пустота между ними, эта короткая, невозможная черта, в которую не вмещается ни его смех, ни его руки, ни его дурацкие шутки, ни то, как он засыпал, уткнувшись лбом куда придётся. Там много голубых фиалок и плюшевых акул от фанатов, выцветающих под солнцем и намокающих под дождём, слишком яркие, слишком живые для такого места, как будто кто-то ошибся адресом и принёс праздник туда, где уже давно ничего не празднуют. Петя знает дорогу до этой могилы лучше, чем дорогу до тренировочного штаба, лучше, чем дорогу домой, потому что туда не нужно думать — ноги сами несут, по памяти, по привычке, по той тупой, упрямой боли, которая не уходит ни через месяц, ни через год, ни через бесконечное количество попыток занять себя чем угодно, лишь бы не этим. Он идёт туда почти машинально, как на обязательный ритуал, как будто если пропустить хоть один раз — что-то окончательно сломается, и тогда уже не собрать. О чём говорить с мёртвыми? Петя не знает, и от этого внутри всё раздражённо пусто, как будто его лишили не только Коли, но и языка, на котором можно было бы это пережить. О чём говорить с любимыми, если они больше не отвечают? Стоило ли вообще говорить тогда, раньше, когда он ещё мог перебить, засмеяться, отвернуться, сказать «потом», потому что казалось, что этого «потом» будет бесконечно много? Стоило ли экономить слова, если в итоге остаёшься с ними, как с мусором в карманах, — ненужными, не сказанными, застрявшими где-то между горлом и грудной клеткой? Ответа нет, и от этого особенно мерзко, потому что обычно на всё находится хоть какая-то отговорка, а тут — просто пустота, такая же, как между датами на камне. Лучше просто сидеть и смотреть на холодный камень, впиваясь в него взглядом так, будто если долго не моргать, он треснет, расколется и вернёт всё назад, такой же холодный, как и его тело тогда, когда Петя в последний раз коснулся его кожи и отдёрнул руку, не потому что противно, а потому что невозможно принять, что это уже не тепло, не человек, не Коля. Петя не плакал на протяжении всего месяца — ни в больнице, где всё пахло лекарствами и безнадёжностью, ни на похоронах, где люди говорили правильные слова, от которых хотелось только заткнуть уши. Он держался, сжимал челюсти до боли, до скрипа, как будто если он выдержит, если не сломается, то это что-то изменит, отменит, откатит назад, как будто горе можно обмануть силой воли. Как будто от этого хоть что-то зависело. Но вот уже год он приходит к этому куску камня и рыдает. Не красиво, не тихо, не как в фильмах, а глухо, рвано, с захлёбывающимся дыханием, с соплями, с дрожью в плечах, с судорогой в пальцах, которыми он впивается в край плиты так, будто пытается вытащить оттуда хоть что-то, хоть клочок, хоть остаток. Это не слёзы, это как будто тело само пытается избавиться от лишнего, от боли, от воздуха, от самого себя, потому что носить это дальше невозможно, а выбросить некуда. Земля под коленями холодная, влажная, и со временем он перестал замечать, как промокают джинсы, как ноют суставы, как ветер пробирается под куртку, это всё слишком мелко по сравнению с тем, что внутри. Камень всё стерпит. Камень не отшатнётся, не скажет «хватит», не устанет слушать то, что Петя иногда всё-таки выдавливает из себя, тихо, сипло, почти шёпотом, как будто Коля может услышать, если сказать правильно. Камень не человек, и в этом его единственное преимущество — он не может умереть ещё раз, не может исчезнуть окончательно, не может отвернуться. Камень не уйдёт, не оставит его одного в самый неподходящий момент, не скажет «мне надо», не исчезнет в коридоре больницы, не растворится в белых простынях и чужих руках. Петя лишь надеется, что Коля сейчас где-то там, где ему не больно, где он снова смеётся своим бархатным голосом, где его плечи тёплые, а не ледяные, где он не лежит под землёй, стиснутый этим чёртовым ящиком, от одной мысли о котором у Пети сводит горло. Он надеется, что Коля счастлив, что ему хорошо, что у него есть какое-то «после», в котором всё наконец складывается правильно. И ещё он надеется, почти отчаянно, почти суеверно, что Коля не видит его слёз, не видит, как он разваливается здесь, у этого камня, как не может собрать себя даже спустя год. Потому что если видит — если где-то там есть хотя бы тень его взгляда — то это было бы уже слишком. Слишком стыдно, слишком больно, слишком несправедливо, что даже после смерти Петя не может дать ему покоя, не может перестать тянуть его назад, в эту грязную, сырую, живую боль, в которой сам застрял и из которой, кажется, уже никогда не выберется.