Я нормальная

Всё началось с фотографии. Кто-то из класса, пробираясь в телефоне Иветт, когда она оставила его на парте, нашёл её старую переписку с подругой. Ту самую, где Иветт впервые призналась вслух: «Кажется, я влюблена в Маргариту Степановну. По-настоящему. И мне страшно». К утру об этом знала вся школа. Сначала были шёпот за спиной. Потом – откровенные тычки и смешки. На физике кто-то бросил ей на парту записку: «Трахни меня, лесбуха? Или тебе только училку подавай?». Иветт сжала бумажку в кулаке, не читая, и продержалась до звонка, не проронив ни слова. После уроков её поджидали в коридоре. Трое парней из параллельного класса. Один схватил её за воротник, прижал к стене и прошипел: «Если ты, извращенка, будешь пялиться на наших учителей, мы тебя в порошок сотрём. Поняла? Ты здесь не нужна. Тварь». Иветт не ответила. Она просто ждала, когда они уйдут. С того дня она перестала ходить в столовую. Сидеть за партой стало невыносимо – на спинке стула маркером писали мерзости, в рюкзак подкладывали мусор. Она начала уходить на переменах в туалет на третьем этаже, тот, что в крыле, где почти не было кабинетов. Запиралась в кабинке, поджимала ноги и сидела там, слушая, как колотится сердце. На уроках она молчала. Даже когда её вызывали, отвечала односложно, не поднимая глаз. По физике, к которой раньше у неё были твёрдые четвёрки, оценки поползли вниз. Кира, Маргарита Степановна для всего класса, заметила не сразу. Иветт была не из тех, кто привлекает внимание. Но однажды, проверяя тетради, Кира наткнулась на лист Иветт. Вместо решения задачи там были только аккуратно выведенные слова, снова и снова: «Я нормальная. Я нормальная. Я нормальная». В тот же день Кира дежурила на этаже после уроков и увидела, как двое парней, выходя из кабинета, громко, чтобы она слышала, бросили: «Тейз, иди в сортир, там твоё место, гомосечка». Кира замерла. Она подождала, пока коридор опустеет. Подошла к двери туалета, тихо постучала. — Иветт? Это Маргарита Степановна. Выходи, пожалуйста. Тишина. Потом щелчок замка. Иветт вышла, вжав голову в плечи. Она была бледнее обычного, глаза красные, но сухие. — Пойдём со мной, — сказала Кира. — В учительскую. Никто не придёт до вечера. В пустой учительской пахло кардамоном и мускусом — её запах. Кира села на край стола, сложив руки на груди. Иветт осталась стоять у двери, готовая в любой момент сбежать. — Садись, — голос Киры был спокойным, без обычной на уроках строгости. — Я постою. — Иветт. Садись. Девушка села на краешек стула, сцепив пальцы на коленях. Кира молчала, давая ей время. В кабинете было тихо, только старые лампы гудели. Иветт казалось, что этот гул проникает в голову и раскалывает её изнутри. — Ты знаешь, почему я тебя позвала? — спросила Кира. Иветт пожала плечами. В горле стоял ком. — Я слышала, что говорят в коридоре. И видела твою тетрадь. Иветт дёрнулась, будто её ударили. Щёки вспыхнули. — Они лезут не в своё дело, — выпалила она, и голос сорвался. — Это моя жизнь. Мои чувства. Какое им дело? Я никому ничего плохого не сделала. Я просто… я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. — Ты с ними говорила? С учителями? С директором? — Бесполезно, — Иветт криво усмехнулась. — Скажут: «сами виноваты», «не надо было афишировать». А я даже не афишировала. Это просто… просто существует. Она замолчала, сжав зубы. В глазах защипало. — Я не знаю, что со мной не так, — тихо сказала она, и голос дрогнул. — Почему я такая. Почему я… чувствую это. К вам. Последние слова сорвались с губ, прежде чем она успела их остановить. Иветт замерла, понимая, что сказала. Сейчас последует проповедь. Сейчас ей скажут, что это неправильно, что это пройдёт, что она ещё маленькая. Кира медленно выдохнула. В её взгляде не было осуждения. Только что-то глубокое и тяжёлое — боль, которую она прятала под маской спокойствия. — Иветт, — сказала она тихо. — Посмотри на меня. Девушка подняла глаза. Зелёные встретились с зелёными. Кира вдруг поняла, как давно эта девочка смотрит на неё. Как давно она это чувствовала, но отмахивалась, считая себя слишком взрослой для такого. — То, что ты чувствуешь, — это нормально, — сказала Кира, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что она знала, что говорит не только как учитель. — Это не делает тебя плохой. Не делает тебя больной. Не делает тебя… — Ненормальной, — закончила за неё Иветт. — Ненормальной, — кивнула Кира. — Но школа… школа не всегда место, где это поймут. Люди боятся того, чего не понимают. И часто злость от этого страха обрушивают на тех, кто слабее. — Я не слабая, — огрызнулась Иветт, и в этом огрызке Кира увидела знакомую колючесть, ту, что Иветт показывала только когда ей было совсем плохо. — Я знаю, — мягко сказала Кира. — Ты держишься. Но держаться в одиночку — это не то, что ты должна делать. — Некому меня держать, — буркнула Иветт, отводя взгляд. Кира помолчала. Потом встала, подошла к шкафу, достала из сумки шоколадку и протянула Иветт. — Когда ты последний раз нормально ела? — Не помню, — честно ответила Иветт, не беря шоколад. — Возьми. Это не подкуп, Иветт. Это забота. Разреши кому-то о себе заботиться. Иветт медленно взяла шоколад. Пальцы у неё были ледяные. Кира на мгновение накрыла их своей ладонью. — Слушай меня, — сказала она, и в голосе появилась та самая сталь, от которой замолкал весь класс. — Если они снова начнут — ты идёшь ко мне. Прямо на уроке. Поняла? Ты стучишь в дверь, заходишь, и мы с этим разбираемся. Не в туалете, не в коридоре. Здесь. — Вы не можете меня всё время защищать, — прошептала Иветт. — Могу. Пока ты моя ученица, я несу за тебя ответственность. И я её не брошу. Иветт сжала шоколадку так, что хрустнула обёртка. Слёзы, которые она сдерживала все эти дни, наконец потекли по щекам. Она отвернулась, злясь на себя за эту слабость. Кира не стала её обнимать. Не стала говорить дежурных «всё будет хорошо». Она просто села рядом и молча ждала, пока Иветт выплачется. — Я никому не скажу про наш разговор, — произнесла Кира, когда дыхание Иветт выровнялось. — Но если ты захочешь поговорить… я здесь. — Вы не будете на меня иначе смотреть? — тихо спросила Иветт, вытирая лицо рукавом. — Нет, — ответила Кира, и это была правда. — Ты остаёшься моей ученицей. И остаёшься человеком, которому нужна поддержка. Всё остальное неважно. Иветт кивнула, не глядя на неё. В груди всё ещё ныло, но впервые за долгое время она почувствовала что-то кроме холода и пустоты. — Идите домой, — сказала Кира. — Завтра я поговорю с классным руководителем. Не называя имён. Просто… приму меры. — Не надо, — испуганно сказала Иветт. — Станет только хуже. — Я найду способ. Поверьте мне. Иветт поднялась, всё ещё сжимая шоколадку. У двери она остановилась. — Маргарита Степановна… — начала она и запнулась. — Спасибо. Я… я не знаю, что бы я… — Домой, — мягко повторила Кира. — И поешьте нормально. Иветт вышла в коридор. Лампы всё так же гудели, но теперь это не раздражало. Она развернула шоколадку, отломила кусочек и положила в рот. Горький, тёмный, с привкусом соли от слёз. В кабинете Кира сидела, глядя в одну точку. Она знала, что сделает завтра. И знала, что теперь эта девочка, которая так отчаянно и безнадёжно смотрела на неё своими зелёными глазами, стала для неё кем-то большим, чем просто ученица. Но об этом она не могла сказать ни сейчас, ни, возможно, никогда.