Шпиль

Шпиль

Per aspera ad astra

      Тёплое летнее солнце, пробиваясь в окно под крышей просторного сарая, бросало тень на пол от одинокой фигуры юноши. Он расхаживал взад-вперёд, размахивая руками, ругаясь себе под нос и пиная островки сена носками сапог, а затем и вовсе в сердцах толкнул стоящую рядом скамейку, уронив её.       После, немного успокоившись, молодой человек снял картуз и, засучив рукава, принялся за работу: подмёл пол, сгрёб рассыпавшееся сено в небольшой стог, расставил утварь по местам, а скамейку вернул на место. С чувством удовлетворения окинув взглядом плоды своей работы, подошёл к кадке с водой и умылся. Делать больше было нечего, а сидеть ему здесь ещё до заката. Легко взлетев по крутой лестнице на сеновал, устланный прошлогодним сеном, и удобно устроившись возле окна, он попытался заснуть. Бесполезно. Сон не шёл, споря с голодным желудком, который был пуст с раннего утра.       Он стал разглядывать рисунки на дощатом потолке, а затем, утомившись от этого занятия, начал выискивать в сене стебельки с колосками. Выбрав несколько штук и закусив один зубами, снова улёгся и закрыл глаза, вспоминая сюжет недочитаной книги и придумывая варианты развития дальнейшего действия.       От этих мыслей сон начал медленно подступать: глаза наливаться тяжестью, а дыхание становиться глубоким. Из полудрёмного состояния, в котором уже начали проступать очертания сна с приключениями, погонями, драками и образом прекрасной голубоглазой девы, его вывел голос матери, донёсшийся снизу.       – Тараско! Свет мой!       Молодой человек встрепенулся, скидывая с себя сон и, свесившись вниз головой, откликнулся:       – Вот он я, матушка!       – Стало быть, верно я тебя сыскивала-то. Выходь, покуда отец-то до вечор уехал.       – Не пойду, – упрямо ответил Тарас, – велено до заката не ходить, так и не пойду!       – Чай, голодный? Упрямец ты мой, поди-ко, отобедай-ко, – она повела рукой, в которой держала корзинку с едой.       Тараса не нужно было долго уговаривать, он мигом слетел вниз и, устроившись на большой широкой скамье рядом с матерью, нырнул в корзину.       – Благодарствую!       Достав ещё тёплый клубень картофеля и приправив его солью, жадно принялся есть. Мать с нежной улыбкой наблюдала за сыном.       – Глянь-ко, пирог твой любимый. И книжку принесла – давеча под подушкой нашла.       – Угу, я его опосля съем, а за книжку-то особо благодарю, – с набитым ртом отозвался Тарас.       – Нравится тебе книжка-то, про юную деву? – Таисия Федоровна мечтательно перелистнула несколько страниц, разглядывая иллюстрации.       – Неужто ты её читывала? – сын изумлённо вскинул на неё глаза.       – Тако чьи книги-то в доме, как ты думашь? Не Петра ж Афанасьича? – она тихонько засмеялась, заразив смехом сына. – Читала по молодости-то, токмо опосля замужества-то не до того было, – она вздохнула с лёгкой печалью в голосе. – Значится, совсем не люба тебе Настасья? – мать решила обсудить тему, которая с утра стала предметом спора между отцом и сыном, что и привело в итоге к наказанию – ссылке с глаз подальше до заката.       Тарас удручённо вздохнул и не ответил, продолжив поглощать свой обед.       – Девица-то красна, статна да спорая в делах. Почитай уже три года заместо матери-то хозяйство ведёт. И к тебе присохла – отца своего извела, подбила на сватовство-то. Будто бы не приметил?       – Приметил, – Тарас смутился, вспомнив, как на масленичных гуляньях Настасья безуспешно пыталась поцеловать его, – видная девица да бойкая! Токмо гляжу я на неё, а в сердце-то пусто и ничего не откликается. Разве ж честно то? Жениться так… ежели счастья-то наперёд не видно?       – Верно, верно, Тарасушка! Всё ты верно говоришь! – она потрепала сына по кудрям. – Мне-то выбора не дано было. Пошла за Петра Афанасьича. Не решилася воле отцовской-то перечить. Токмо полюбился он мне, сдалася я пред его терпеливыми ухаживаниями. Да не всем то даётся, а жить-то без любви как? Оно, так-то, и Богу не угодно.       А коли есть выбор-то, так и думать не надоть! Поступай, как считашь нужным и никого не слухай. И на отца-то не серчай – любит он тебя шибко и счастия желат. Один ты у нас остался. Как он за тобой с малёшенька ходил-то – “соломку” округ стелил. Вот и до сих пор потерять страшится, при себе держит. Обзаведёшься своей-то семьёй – поймёшь.       Тарас вздохнул и положил голову на колени матери.       – Про семью-то и мыслей вовсе держать не желаю. Дык, ещё и такую, как Настасья брать? Глупо то. Женишься – тако одну отцовскую неволю на другую поменяшь.       – Ох! Чего ж ты хошь-то, соколик мой? – Таисия Фёдоровна начала гладить сына по волосам.       – Сам не ведаю, родимая… – он замолчал на какое-то время. И вдруг, неожиданно, так, что мать вздрогнула от его крепкого уверенного голоса, продолжил с горящими глазами: – Мечтаю… государю служить! Ино вижу себя при мундире, при сабле и грудь в орденах, а сам царь-батюшка меня по плечу гладит да за службу благодарит!       Таисия Фёдоровна чуть слышно засмеялась:       – Вона же ты какой у меня выдумщик, Тараско! – и после паузы: – Стало быть, тебе в столицу надобно, там царь-батюшка-то.       – Где я, да где ж та столица-то? – тяжело вздохнул Тарас.       – Ни ты первой, ни ты и последний…упрямства-то в тебе на десятерых уродилось.       Снова установилась тишина – каждый думал о своём.       – Послушай-ко, картина-то в твоей горнице… – сказала Таисия Фёдоровна и вновь умолкла в раздумьях.       – Ну? – сын не выдержал её молчания.       После короткого вздоха последовал ответ:       – Спрятавши я за ней копинку-то на случай, коли супротив воли отцовской решишь пойти да судьбу свою поменять. Давненько складывала. С тех пор как поняла – нету тебе тут места, под рукой отцовской-то.       – Я ни в жисть не возьму! – возмущённо ответил Тарас и вскинулся, почти оттолкнувшись от колен матери.       Таисия Фёдоровна настойчивым движением вернула его голову на колени и продолжила:       – Хошь бери, не хошь не бери! Токмо твои они – на первых порах обойдёшься. А опосля, как отец-то остынет, всё равно по-моему поступит – упрошу его.       – Стало быть, без меня останешься? Отпустишь?       – Ино лучше-то знать, что ты хоть и далече, а на своём месте да счастлив, чем кажный день около на несчастливого глядеть-то, – в её глазах блеснула слеза, – ты токмо пиши, сынок, пиши обо всём… тешь сердце материнское, – добавила она, словно дело уже было решённым.       – Ну, полно, полно, матушка! Пошто об том толковать-то? Николи не бывать тому!       – Пойду-ко, – Таисия Фёдоровна встала со скамьи, оглаживая юбку, – засиделась с тобой – делов никаких. А ты покамест-то помысли, Тарасушка свет мой, помысли!       Мать ушла, а Тарас, прихватив корзину с остатками еды и книгой, снова поднялся на пристроенное место у окна и, открыв книгу, начал читать. Только читал на этот раз мимо слов, не видя смысла и думая о своём. Эти думы прервал рыжий кот, прибежавший на запах пирога.       – Ну что, братец, пузо пустое? – Тарас достал пирог из корзины и, вытряхнув начинку, предложил своему рыжему другу, – эхма, налетай! Уговор – матушке ни слова!       Кот наелся и благодарно уткнулся носом в руку хозяина.       – Ну, чевой ты? Подь сюды! – похлопал Тарас себя по груди.       Начав гладить довольно мурлыкающего собеседника, продолжил разговор.       – Так что скажешь-то, Буська? Пойтить в столицу-то, али нет? – кот только довольно мурлыкал, подставляя уши для ласки. – Согласен, братец, глупости то! Всё книги виноваты – дюже ловко в них расписано… да не про меня… пустые помыслы.       Он снова вздохнул и, улегшись поудобнее, заснул.       В тот вечер перед сном Тарас рассматривал картину в своей комнате, словно видел её впервые. Золотой шпиль Адмиралтейства, как острый клинок, рассекал ночное небо, прокладывая путь и указывая дорогу к холодным звёздам.       С этого дня в голове Тараса Смолокурова поселилась мысль, что не так уж это невозможно – взять и изменить свою судьбу. С каждым новым спором или ссорой с отцом он всё более укреплялся в своём намерении. И в одну из зимних ночей, никого не предупредив, покинул отчий дом.       А вернулся спустя много лет, но уже не по своей воле.