Стабильность

Больше всего он ненавидит неизвестность. Аджитэ долго думает об этом, оставшись в одиночестве с выдранным клоком собственной души и ледяной пустотой, расползавшейся по грудной клетке под ребрами морозом тревоги и паранойи. По ночам ворочается в чужой, насквозь пропахшей алкоголем и сладким привкусом собственной крови, навсегда въевшейся в простыни, постели, зажимает клыками подранную наволочку промятой подушки, и задыхается от ненависти, душившей его слезами. Они кончаются через неделю, и Аджитэ остаётся смотреть в пустоту вокруг и внутри себя, которая наконец вынуждает его признать её существование. С момента, когда Мунджу исчез, проходит чуть больше этой самой злосчастной недели, и эти дни тянутся бесконечно долго. Дольше заточения в пещере, дольше собственной, немыслимо длинной жизни, дольше существования самой вселенной и мироздания. Аджитэ ненавидит всей душой каждую секунду, проведенную в пустоте, с которой его бросили наедине, и думает так много, что мозг превращается в водоворот, утягивающий его всё ниже, на самое дно трясины бескрайней пустоты. Пророки не могут умереть, по крайней мере так просто, и первые дни Аджитэ мечется по комнате, царапая ноги осколками разбитых бутылок их под соджу. В приступе душащей паники врезается в стены, и бьётся сильнее, выдергивая себя из собственной души, чтобы не думать так много, и вернуться в реальность, которая от него отказалась. Правда в том, что последние столетия его реальностью был Мунджу, и Аджитэ не знает, как жить без неё. Бесчисленные сценарии вновь и вновь проносятся перед глазами, и он оседает на пол, рассыпая веером редеющие крылья вокруг себя, утопая перьями в разлитом алкоголе. В порыве бешенства находит заначку Ардханари, и собственными когтями крошит стекло в пыль, игнорируя кровь и жжение, текущее вместе со спиртом по предплечьям к сердцу. Аджитэ не знает, где болит сильнее. Знает он лишь то, что ненавидит Мунджу всей душой, и засыпая, мечтает о его возвращении, представляя, как вонзит когти ему в глотку. Оттягивает момент приближения к границе сна и реальности, упиваясь собственной ненавистью, и хочет остаться на этой тонкой грани навсегда, окружённый злобой, пропитавшей остаток его души после гнусного предательства. И за секунду до того, как измученный мозг наконец отказывает ему, проталкивая в бездну сновидений, он обещает себе, что никогда Мунджу не простит. Во сне он плачет, уткнувшись в чужое плечо, и сильная рука покровительски гладит волосы в такт его мольбам больше никогда не уходить. Аджитэ просыпается, задыхаясь от слёз – единственного, что остаётся с ним от Мунджу, – и хочет не просыпаться больше никогда. Стоит открыть глаза, сталкиваясь вновь с нынешней реальностью, и голову опутывает паутина предательской надежды. Если Мунджу вернётся утром, он простит ему всё. Но Мунджу не возвращается, и цикличный круг его нового проклятия замыкается снова. Промокшие в спирту перья воняют и осыпаются, и Аджитэ с ненавистью рвет их когтями, представляя на их месте пророка. С мстительной, гневной, истерической ухмылкой вспарывает кожу, смотрит на мутные разводы сукровицы и гноя на ладонях, и давить конвульсивную дрожь уже не может. Его тошнит от запахов, от боли, и от отвратительного чувства пустоты, образовавшейся на месте, где раньше была часть его души. Полноценной, независимой и сильной, способной выдержать все невзгоды. Аджитэ было достаточно её, чтобы чувствовать себя неуязвимым, и он ненавидит Мунджу за то, что он лишил его этого, так сильно, что его выворачивает, заставляя согнуться в приступе желчной рвоты, в луже которой он замирает без сил на следующий час. А если Мунджу вернётся вечером? В новом мире он находит Юитхэ. Тот смотрит с вежливым отстранением, но не выгоняет, и Аджитэ этим пользуется. Не собирается искать Мун Су или Вон Суля, и глушить в них собственное одиночество и отчаяние не собирается. Обломки гордости трещат при каждом вздохе, но Аджитэ мужественно собирает их в кучу. Он унижен до предела, и падать ещё ниже он не готов. Мунджу его бросил. А может, и вправду умер. Может, он его забыл, кто знает, как работает воскрешение у пророков? Или может попросту разочаровался, ведь Аджитэ позволял себе слишком много, выходя за пределы их первоначального контракта. Нет никакой разницы, почему Мунджу нет рядом, и ему плевать на причину. Есть лишь сухие, жестокие факты, гласящие о том, что он вновь остаётся один. И Аджитэ будет жить с этим и без части своей души, потому что его гордость итак была втоптана в грязь и кровавые ошмётки своих же перьев. Он утопает в наглости, и Юитхэ даёт этим пользоваться, пока Аджитэ убеждает себя в том, что этого достаточно. У него нет Чюсина, нет подданных, которые восторгались бы им, душа его дурманящим вкусом людского страха, и нет даже личных сил и здоровья, и Аджитэ ненавидит Мунджу все сильнее с каждым мигом за то, чего он его лишил. Но у него есть Юитхэ, и это уже неплохо. Убеждать себя в этом удается до вечера. Ночью ему снова снится Мунджу, и, проснувшись лицом на насквозь промокшей, отсыревшей подушке, Аджитэ не отрывает от нее головы. Он ненавидит эти сны сильнее, чем Мунджу, и каждый день не знает, хочет ли проспать всю жизнь или не ложиться больше никогда вовсе. Бодрствование больнее и ранит глубоко, ударяя кровавыми осколками разбитых надежд в изорванное сердце, но это лучше, чем открывать глаза в одиночестве. Ночью Аджитэ чувствует себя уязвимым до предела и настолько же одиноким. Ночью он не может ненавидеть Мунджу, потому что ненавидит он себя. За то, что доверился и повелся, хочется вырвать себе крылья, или вытянуть истончившимися нитями то, что некогда было цельной душой. При первой же встрече Аджитэ понимает, что это плохая идея, но видеть кого то равного, или даже стоящего выше, дурманяще и опьяняюще и он не может себе отказать, а желание стать для могущественного, величественного Ардханари первым, единственным, и самым важным, становится больной и навязчивой идеей, приводящей к тому, что с каждым днём в чужой квартире он всё сильнее сходит с ума. И свою искренность хочется вырезать когтями вместе с той частью души, что у него забрал Мунджу, прежде чем навсегда исчезнуть, разочаровавшись в союзнике. В темноте он кусает тонкое запястье, вгрызается в сосуды, разрывая сухожилия, и пьет едкую, кислую кровь, пока та не заливает глотку. На вкус его сущность пустая и мерзкая, и Аджитэ кажется, что он понимает, почему Мунджу его бросил. Утром смотрит на медленно затягивающиеся следы укуса, и думает, что всё это, – все приступы его больного, одержимого самобичевания, – бред. Ардханари, ставший на долгие столетия страшилкой для чюсинских детей, свой статус получил не зря, и Аджитэ мстительно, с наслаждением проезжается по нему в разговоре с чернокрылым. Юитхэ смотрит на него почти сочувствующие, и его рвет на части от противоречивого наслаждения чужим вниманием, и осознания того, что от внимания кого то ниже его попросту тошнит. Аджитэ пытается остаться на ночь в чужой квартире. Дома у Юитхэ чисто, тепло и почти что уютно, и даже косые взгляды Хэ Мосу не смущают, отчего он даже пытается вернуть себе остатки самого себя, шугнув бывшего императора хищным, многозначительным оскалом. Он дышит свежим воздухом, веящим из под светлых занавесок, вбирая кислород полной грудью, и пытается увериться, что здесь дышать проще. Ночью Аджитэ задыхается и вновь находит себя на полу грязной пародии на наркопритон. Ненавидит себя за слабость и неспособность вдыхать не отравленный остаточным присутствием Мунджу воздух настолько, что бьётся головой о грязный ламинат, вжимая предплечье в стиснутые челюсти, и проваливается в пустоту, обессилев от гнева. В пустоте его снова ловят руки, чей запах он уже месяц тщетно слизывает с грязных простыней, и Аджитэ снова не хочет просыпаться. Не хочет, чтобы Мунджу вообще возвращался и мечтает, чтобы тот навсегда оставался в забвении, ведь после такого унижения ему никто больше не нужен, и пусть пророк только вернет ему душу, ведь свою часть договора он уже нарушил. Пусть заберёт оставшуюся, но больше никогда не уходит. Аджитэ умеет, хоть и не любит, ждать, но провисая годы в пещере, подвешенный за болезненно, неестественно выкрученные в суставах крылья, он знал, чего ждёт. В собственных видениях видел смутные образы будущего, неотвратимо несущего с собой его свободу и восстание. Судьба Мунджу скрыта от его взора и Аджитэ растворяется в ожидании неизвестного, а каждый день протекает в убеждении самого себя. В какой то момент мысли смешиваются в кашу, а мозг расплывается болью и агонией, и Аджитэ уже не помнит ничего, что было до пустоты и вони спирта в чужой, грязной квартире. Над всем шлейфом этих ароматов ему мерещится физический запах горечи своего падения. В конце концов, Мунджу просто хотел его унизить. Сломать такое существо, коим он является, наверное, приятно. Аджитэ не хочет верить, что Мунджу мог умереть, и держится прежней версии ещё полгода, пока боль от разрушения остатков себя не становится столь сильной, что жар от нее физически ломает кости и сердце. Он должен прекратить ждать пока это его не убило. На подкорке Аджитэ знает, что он давно уже мертв, и не понимает желает ли он Мунджу того же. Мунджу всё таки приходит вечером, и за это Аджитэ ненавидит его в разы сильнее. Он хочет убедить себя, что если бы тот пришел утром, сохранить достоинство в чужих глазах ему бы удалось с большим успехом. После бесчисленных часов ожидания оправдания для самого себя последняя нить, за которую он хватается в тщетной попытке вырваться со дна бездны своего отчания. Их встречу он представлял каждую ночь, и все слова, пропитанные собственной ненавистью, прожигавшей его душу каждое мгновение, проведенное в одиночестве и пустом обществе неважных ему и чуждых людей, столкнувшись со взглядом равнодушия воскресшего пророка, рассыпаются в прах также как и вера чернокрылого в то, что его гордость ещё может быть жива. Разбитое на части руками Мунджу никогда склеено не будет, и Аджитэ не осознает, кого из них двоих за это он ненавидит больше. Слова об этом льются бесконтрольно, когда он даёт себе право на ярость. Предательство не прощается, по крайней мере им, и он готов разорвать Мунджу в клочья, когда риск быть жестоко и мучительно разобранным на запчасти уже не становится весомым поводом для рационализма. Он пережил слишком многое, чтобы его волновало что-то, кроме своего гнева, взлелеянного за месяцы одиночества. Аджитэ надеется, что Мунджу вырвет ему язык, следом выгрызая из тела ободранные крылья. Они ему больше не нужны, также как и надежда, которую ему вновь жестоко возвращают. Чужая рука снисходительно гладит по голове, и вместе с волосами, остающимися на длинных когтях, на них остаётся расплавленная жестом внимания ненависть. Аджитэ простит Мунджу вне зависимости от того, когда он вернётся и смирится с бесконечным циклом регулярных падений.