Осколки на трассе.

Рев мотора гремит в ушах еще очень долго после финиша. Повсюду салют, шампанское и прекрасные лепестки сакуры — они мягко опускаются на плечи, будто товарищеские похлопывания инженеров после триумфа. Но Кими не чувствует вкуса победы. Он стоит на верхней ступени подиума и улыбается, демонстрируя ровный ряд зубов. Крики, аплодисменты, тяжесть кубка в руках окружают его, но он совершенно не осязает этого — все звуки где-то там, далеко. Он, безусловно, рад успеху, но торопится сойти с подиума и умчаться от журналистов как можно скорее, чтобы не тратить время впустую. Белые стены в отеле словно заключают его в объятия. Лифт ждать долго, и гонщик, словно обезумевший, мчится по лестничным пролетам на свой седьмой этаж, по пути непременно задевая одного из инженеров (кажется, из «Макларена») и своего непосредственного соперника Леклера, который о чем-то неторопливо рассказывал Оскару. Антонелли бросил короткое «прости», но не замедлился ни на секунду. Дверь в номер оказывается приоткрыта. Андреа врывается внутрь и, запыхавшись, практически падает на колени перед юношей. Британец, сидевший в кресле, в недоумении откладывает телефон. — Олли, ты цел? Все в порядке? — Тот даже не успевает открыть рта, пока победитель осматривает его с ног до головы и следом кидается обнимать. Положение «сидя на коленях» выглядит весьма нелепо, однако Кими наплевать. — Ты чего, хороший мой? — У Бермана наконец получается найти слова. Щенячьи глаза Кими, которыми он смотрит снизу вверх, обезоруживают полностью. — Я так перепугался, когда увидел обломки твоей машины. Это было кошмарно. Мне ничего не отвечали! Я думал, что ты ранен. — Поток слов, накопленных за день, выходит из-под контроля. Андреа и правда испугался: впервые ему стало не по себе гнать болид быстрее двухсот километров в час, но он продолжал через «не хочу» и «страшно». — Я в порядке, клянусь. Повредил колено — просто ушиб. — Оливер запустил руку в шелковистые кудри и провел ею дальше. Кими лишь сильнее прижался щекой к поврежденному колену, а затем неожиданно повернул голову и стал целовать кожу, залитую темным пятном гематомы. — Ну ты чего? Видишь, всё хорошо. Тот не останавливался ни на секунду. Он целовал и обнимал больную конечность, словно боялся, что если прекратить, та исчезнет вместе с мягкой рукой в волосах. Наконец Берман пожалел колени Кими и потянул его вверх за подбородок. Чуть сдвинувшись и прилагая неимоверные усилия, он кое-как усадил его сбоку от себя в узком кресле. Андреа снова потянулся обнимать. Прижался к плечу так сильно, как только было возможно, а затем поднял голову и поцеловал в губы. Сначала нежно, почти целомудренно мазнул по обветрившейся коже, потом настойчивее. Он вкладывал в эти касания всю тоску, страх и грусть — всё, что испытал за эти ужасно долгие часы вдали от него. Не видеть на трассе британца, не знать, где он и как — натуральная пытка. Они бы так и сидели в обнимку, но тесное пространство отвратительно сковывало движения. Хотелось разместиться на просторной кровати, укрытой белыми нежными простынями. Кими поднялся первым. Протянул руку Оливеру; тот с трудом встал и, прихрамывая, сделал пробный шаг. Тут же скривился — колено заболело. Андреа, недолго думая, оторвал его от земли, осторожно поддерживая под спину, и понес к кровати. Британец засмеялся, запротестовал — мол, он тяжелый и лучше поставить его на пол, на что Антонелли лишь отмахнулся. Несмотря на то что Берман был на голову выше, это не помешало бы Кими позаботиться о любимом человеке.

В эту ночь итальянец заснул только к утру, когда почувствовал, как Олли прижимается к нему, ежась от утреннего пронизывающего холода.