Шесть к шести

      Жара закончилась благостной пещерой. Легче, однако, не стало, но день сегодня лёгкости и не нёс. Наоборот, было страшно тяжело — все физические изнурения меркли перед мысленными, а мысленные уроки превращались в пытки, когда маячила впереди ответственность и некая публичность. Фаенон нервничал — как раз такой и был сегодня день, да ещё к сути не склонился, а уже остался в памяти, как великий — после чёрного течения — гнëт.       Он прошёл сквозь белые, от пояса и выше застывшие к потолку густые скопища пара, в голову сразу давшие цепкой дурью. Свет не слепил, но непривыкший к темноте глаз не различил очертаний в гроте чего-либо кроме колонн, в пару затерявшихся вершинами. На них висели залитые маслом лампады, тускло плюющие жидким жёлтым на камни и на шевеление воды, под которым угадывалось шевеление иное, скользкое, дышащее и стонущее.       Шёл медленно, не желая по плитке скользить. Мокрое её напольное зеркало ничто не отражало и не ловило света, чтоб вернуть блик. Ноги, однако, скользили — босой, он наступал на пальцах, потом опускал пятки, ноюще и устало напоминавшие, сколько дорог исхожено. Икры тоже желали пожаловаться вслед пяткам. Ныли и поясница, и плечи, напоминая, что ресурс тела весь отдан будущей судьбе. Не сгибая хребет, прямо и вертикально держался торс, на котором взрослением задались от шеи уже набравшие крепкие объемы широкие мышцы груди. Жёлтая полоса рисунка по ним ломалась от света, кривая и симметрично-округлая, вызывала к себе взгляды, и скользкие шевеления вод оборачивались плеском; под паром он замечал движение, но игнорировал, шагал дальше, медленный, чуть неповоротливый, внутри неловкий. Всплески прерывались шёпотом, переходящим в низкий гул голоса, раздавались тихо струи и бултыхания, угадывались блики воды там, где свет всё же до неё дотронулся, а ещё головы, на которых стянутые в пучки кудри и под которыми голые плечи. Полсотни женщин, лениво двигаясь, забыв про своё недавнее исступление, про желанный отдых, про презрительное к иномирцам надменное превосходство, про неудовольствие из долга профессии развлекать собой входящих в этот альков, скользили в воде, перебирались от бассейна к бассейну, сверху прикрытые паром, и снизу вверх смотрели то ему на золотые полосы, то на шею, где под полотенечным краем спрятанные, на коже выжглись треугольники-солнечные-лучи. Смотрели в спину — как развернулись от хребта, раскрылись крупной и широкой мышцей обе его лопатки. Смотрели в лицо — нахмуренное, но простоватое. Оно не занимало их долго и не могло занимать. От живота его, крепкого и глянцевого, по дорожке волос в паху сбегали капли, и полотенце на бёдрах их благостно впитывало. На живот они смотрели безынтересно, но привычно.       Женщины.       Они хихикали, они смеялись вдвое, вчетверо тише, чем вполголоса, между собой буднично обсуждая, кто чем сегодня душился. Блестели маслом натертые их груди; масло не хотело смываться одной только водой, и пальцы по коже водили, под ногтем собирая его душистые маленькие горбики, снова прокатывались по животам и спинам, растирались в ладонях и пробирались до ягодиц.       Покрасневшие плечи и носы, локти, от упоров в плитку подстёртые и посветлевшие, визги, одобрительно встречающие проливающий с потолка водопад — Фаенон, морщась, под чёлкой отирая запотевший, влажный глаз, старался не смотреть на них, не слушать — и не выражать той доли сожаления и презрительности, с которой совладать не получалось. Будили они в нём не возбуждение, как должны, а истое упрямство — несправедливости и нежелания награду забирать в валюте, всем понятной и простой.       В чём-то знал, что презрение то взаимно — что почти всякая тут женщина сгодится в матери — и возрастом, и нравоучением, и совершенно каждая его здесь ненавидит, хоть и взглядом ласкает, — и свою принадлежность к трофеям ещё вчера бы называла благословением, а нынче… Они умны, учёны, они вершили когда-то государственных величин дела. Среди них архитекторы и музыканты, поэты и торговцы; иная здесь заведует лесным хозяйством, другая — гильдией мастеровых. У каждой есть мужья, и не один — но сами они, людской сброд, надушенный и налощенный, воском натëртый и печёный солнцем, торчит здесь, терпеливый, изо дня в день, мается жарой и водой, прячется от зноя в прохладе гротов, ублажает друг друга — пока не явится, как сейчас, особенный мужчина.       Презрение даже не пытаются скрыть — вчерашний мальчишка. Все знают, что преемник Аглаи — простолюдин, и ни одна гетера не согласится вот так просто ему отдаться.       Фаенон хмурится. Ему и самому противно взимать негласную плату, как меру уважения. Он уже устал доказывать, прилюдно разгуливая в несвежих бинтах — взгляните, мол, золотая кровь, запишите, наконец, в Златиусы. Хоть бы по праву рождения, если репутации нет. Ему не верят. Не хотят принимать зелёного и незрелого, чужого, с голодным голубым глазом, странно бледного и странно простого.       Аглая старается — закусывает он губу, продолжая толкать плечами белый от бассейна пар. Её демонстрации более изящные — чтоб в избранность поверили все, нужны праздники и ритуалы. Нужны ленты и флаги. Нужны голоса — как раз женские и разгоняющие сплетни. Усердно он служит ей, как должен: явиться, когда следует, пройти, где требуется. Поприветствовать толпу. Побыть своим, показать первые заслуги — но знатный люд не впечатлить так легко.       Совестно, но что ж. Теперь пожалован гарем, и можно среди них выбрать себе развлечение.       Он вздыхает снова, с неудовольствием придерживая на бедре полотенце. Нужно выбрать. Придётся. По-другому никак.       Аглая где-то здесь — колет грудью, что осталась понаблюдать. Возможно, проследить — и не нитями, а сама. Убедиться, что и высокое общество его приняло, а затем и подчинилось. Он не торопится — идёт, среди бассейнов и купелей разыскивая именно её.       Вокруг неё прислуга — редкость, что не швеи, но от воды в них портятся шарниры. Помогает, по меньшей мере, пять пар рук. Ступни её, выгнутые, вальгусовой косточкой украшенные, массируют двое. Третья мнёт ей плечи, другие две заняты косметикой, мешают что-то в крупных ступках и подливают масла из маленьких амфор с пробками. Её купель — отдельная от прочих, но в целом на виду, хоть и дальше и выше, чем у всех — на маленькой лестнице осталась её и слуг обувь. Фаенон осторожно обходит её и почтительно кивает, не поднимая лица. — Что-то ты совсем не рад, — вместо приветствия говорит она, ничуть не смущаясь, что нагая. Пышная её грудь точно легче воды и расплывается слегка от тела. — Обычаи у вас, — негромко отвечает он, — мне не по душе.       Аглая пусто таращится в потолок грота, прикидывая, как всем облегчить ношу. Прислуга, точно вспомнив, что от мужчины её надо бы прикрыть, набрасывает на грудь полотенце. — Тебе не нравятся женщины? — насмешка заставляет его вздрогнуть и нервно пробежать глазами по залу, оценивая и сомневаясь. Где-то одна скользит по другой, выдавая то самое невольное движение водой. Совсем рядом две обмениваются нежностью языков. Ещё одна пара, выбрав под спины у неглубокой высоты бортик, друг друга учит, как примостить в ладони перстни и нежным перебором вызвать во влаге складок мягкое пожатие мышц. Чувственные, безобразно счастливые, внимание дарящие только друг другу — чувствуешь себя лишним в океане чужого удовольствия.       Не желая, чтоб Аглая подшучивала, он мотает головой. Нет, женщины, определённо, прекрасные, но не такие. Не такие, хочется ему сказать, доступные. Не такие умудрённые своим ремеслом, не умытые розовой водой, не такие зрелые — он-то помнит свою беззаботную юность в поле. Помнит, как в кулаке замял муслиновый белый подол. Помнил, как от них двоих пахло землёй, весной и потом, и как она вздрагивала и тихонько скулила, пока её мелко, отвлекающе целуешь.       Аглая наблюдает за ним, колебля в воде нитью. Жалеет его, сочувствует положению. Надеется, что женское здесь сборище не просто так пришло, а закономерно растаскает слухи, что он честен и благороден, и мысленно благодарит его за смятение, которое не смыть никакой водой. Простым путём пойти не выйдет — несогласный положение в обществе занять женитьбой, даже на односторонний и кратковременный союз не готовый во имя сплетен, что получил и воспользовался правом, наконец, зайти в купальни для господ…       Она вздыхать не стала. С иронией промакнула полотенцем лоб, принявшая к сердцу его неозвученный, но тернистый и ей более уважаемый путь — признания добиться делом, а не словом и с кем-то связью. Гетеры, намасленные, злые слегка на чужую разборчивость, радости особо не прятали — как бы ни говорили в людях, что совершают ритуал да воздают почести, отдаваться по принуждению устало и тошно, и в прохладном гроте с горячей водой дело ожидаемое, но нежеланное.       Аглая отбросила полотенце, придвинулась к бортику, у которого, блестя влажными плечами, остался стоять Фаенон, и пусто и безынтересно глазел сквозь пар на неизбывные толпы статусных и дорогих, позабывших в обеспеченной наглости, что проститутки. — Я поняла тебя, — благосклонно и тихо позвала снизу, но он из уважения не обернулся. — Возьмемся за твоё происхождение по-другому. — Тогда я пойду? — Можем обсудить сейчас, можем потом, — уклончиво намекнула она, можно ли ему уйти, и он решил, что останется, если так нужно. Тогда она сделала знак, и прислуга заторопилась, обуваясь, а женская толпа, плеская водой, начала заворачиваться в полотенца и шевелящейся влажной массой потекла из грота прочь, оставив его странно пустым и тихим. — Ну и дела. Тут ты первый такой. Прослывешь целомудренным, разборчивым или женоненавистным, — фыркнула Аглая, смеясь. — Вот и всё, чего добились. — Прости. Я не могу так, чтобы… Свободные люди же, и как собственность иметь… — Ты хранишь кому-то верность? — подняв бровь, издевательски нажала она. — Нет. Вернее… уже нет. — Кажется, долгий разговор. Приглашаю.       Он опешил, руками только вцепился в своё набедренное полотенце. — Я слепа, напоминаю, — устало прошёлся на это над водой её смех, — слепа и черства тщедушной душонкой. Предрассудки тут только твои.       Тем не менее, она услышала, как полотенце рухнуло на плитку, а потом прямо с борта скользнуло в воду, минуя лестницу, тело, крепкое и тяжёлое.       Первое, что он сделал — нырнул, а потом с волос, отброшенных с лица, бурно и звонко закапало на плечи. Смыл с себя взгляды, а свой закономерно захотел сделать мутным и водой подернутым, ведь сам слепым не был. Бессмысленно, подумала Аглая. Бесполезно, подумал он, не в состоянии стереть с воды дрожащие и женственные контуры её тела. Разве что если вовсе заглушить свет, но тогда она, как подлинная нимфа, засветится сама, и тогда уж от её хрупкого стана никуда не деться в оценках и сравнениях, в поисках доказательств, что иной никакой женщине с ней соперничать и не выйдет: ни в красоте, ни в уме, ни в манере себя держать и вести. Тщеславный маленький червяк внутри к ней ластится сам, изначально отвергнув продажных, но выбрав ту, что сама могла бы торговать другими, и тем и занята, решая судьбы, подбирая одежды и слова, демонстрируя, чего стоит владеть телом, как у неё.       Вряд ли из ушедших кто-то решит, что гроты что-то прячут: отчитывает его, наверняка, как дикаря, вздумавшего воротить от лучших нос. Так думают, пожалуй, все. Аглая достаточно сурова, чтоб внушать другим страх почти религиозный, чтоб приписать её к святым и всякого допущения до мирской жизни лишить. Никаких фантазий — черства, бесчувственна… Но если кто и не верит, то как раз стоит сейчас напротив, мокрый и красный от взаимной наготы. — Что же тебя так пугает, дитя?       Он сглотнул, маясь внутри стыдом, что не смог ни оправдать желаний, ни прилюдно себе выбрать «по душе», ни признаться, что по душе тут только она, как Аглая поняла сама, ладонью увлекла ладонь, и вот уже сидели рядом, и что-то она зачерпывала из небольших мисок, и терла ему нежно и сильно плечи.       Он говорил — не потерпит к себе не по любви, потому что знал и помнил, что есть добровольно и обоюдно, и варварство, и дикость на том повязывать, и статус, и чем же тогда хороши владыки перед крестьянами, если им не узнать никогда, как зреет в ладонях вчерашняя девочка, как полем укрытая, между колосьев ловит на лице золотой рассветный луч. Как разговоров про будущее больше нет, как и детских фантазий — одна первая, больше без всяких приукрас и загадок, взрослая общность из молодых и заманчивых тел.       Аглая поняла — должно быть, он любил девочку из своего прошлого, любил в первый раз, а так сдаётся, что большинство мужчин любит лишь единожды, и захотелось ей вдруг расплакаться и сдаться вконец своей расчётливой судьбе — она-то любви не знала ни разу. Всё в ней, в любви, казалось лишь продажным и временным, и чем больше так казалось, тем чище и звонче она читала благословения на чужой брак, уже сама ни во что не веря.       Не знала она, как он понял — может, всего-то по примитивности мужчины, вдвоём оставшегося с женщиной. Ей-то казалось, он раболепен будет и слаб духом, и никогда не придвинется ближе, чем следует с хозяйкой Охемы сближаться. — Оно там, — сказал Фаенон, — пустое. Его больше никогда не будет. А я… Я здесь. Я эгоист, если хочу быть счастливым?       Она вздрогнула, обиженная, наверное, больше всего на свою наружность, выдавшую, что простота таких разговоров откликается и в ней. — Мальчишка ты ещё, — устало отозвалась она. — Ничего не понимаешь. — Может быть, не отрицаю. Ты ведь слепа, а делаешь вид, что глуха. А люди твои, наоборот, к тебе глухи, а притворяются слепыми.       Она проглотила гнев, кратковременный, голову почти заморочивший, чуть не напомнила, что здесь не торги жалости, кому повезло меньше, и тут же воспылала к нему каким-то упрямством, тягучим и интересным. — Что ещё ты видишь? — Что тебе каждый любовник скажет, как ты устала молиться и стирать колени. А я скажу, что всякая твоя жертва с целью. Что даже на каблуках, раскачиваясь, ты шагаешь, лишь бы всех уверить, что не утратишь контроля: ни над каблуком, ни над лестницей, ни над спесью недоверчивых и озлобленных. Ты устала, да, но в усталости твоя отрада. И я такой же, гоню себя, почти сдыхаю от седьмого пота, лишь бы после тренировки заснуть, как убитый, а во сне не видеть кошмаров. А ты? Какие сны у слепых? — Такие же, как ваши, — холодно ответила она, с собой борясь отбросить, наконец, маску правительницы, и хоть немного контроля отдать воде вокруг. — Образы и звуки, — продолжил он душить своей странной, дикарской правдой, — где тебя никто не знает и не любит, и из города вышвырнет, стоит только показать ему своё лицо. — И какое же оно, моё лицо, Фаенон из Элизии Эйдес? — грозно глянула она, думая, что злится, но на деле не сознавая, что смотрит на него со страстью, уже было канувшей в лету. — Чтоб незрелый мальчишка, и взялся судить? — А разве есть кому ещё? Знаю, есть. Не важно, там, где ты всем судья, для тебя ни одного слова ценного из шелухи. Но я не отсюда. Я других нравов и мест. — Так какая же?       Ещё не касаясь её, он навис над ней, вглядываясь, серьёзный и злой, потом, встряхнув мокрой шеей, плюнул на всякое приличие, подхватил под бёдра и усадил на ступени выше, опустился над коленями, поцеловал одно и уставился снизу вверх на вечную её маску из миролюбивого спокойствия, за которым скрываются великая отверженность и отчуждение. — Ты?.. Я вижу, как ты жадно ждёшь хоть одного «спасибо», а в тебя летят только камни.       Она поджала ноги, боясь его новых прикосновений — почему-то боясь даже больше, чем ранящих слов, и он, в душе торжествуя, что вызвал в ней, наконец, осознание, что и она ценна, и нужна ей хоть крошечная, но ложечка бережности, тут же расхотел её стыдить и за власть, и за внешний, спрятанный такими гротами разврат, и за игру судьбой каждого в городе. Необходимость он сознавал и так. А вот человечность её от него пряталась, но уязвимая, тянулась, желая быть найденной. Жаждущая, что сумеет хоть единожды быть обласкана. — Выгони меня отсюда, — возмутился он собой сквозь зубы. — Гони сейчас же прочь. Нельзя так говорить.       Она не стала. Только легко губами задвигала, беззвучно и нежно. Их персиковая влага завладела им, а дальше… Можно было подумать, он будет жестоким. Или что знает женщин лучше, чем себя. Нет, вовсе нет — стоило ему добиться на своём нахальстве от неё вот первого того невозвратного шага, когда губы друг друга поймали недолго, выпустили и без колебаний поймали снова, как он снова вернулся в свои давние или нет шестнадцать, и тёплая, невинная подруга юности под ним уже была не подругой, а продолжением души, и робко перед ней осталось только дышать и забирать в нос запах её персиковой груди. — Как жаль, что ты себя не видишь, — прошептал он. — Ты любишь так же, как другие.       Она поджала губы, соскользнув с поцелуя, и дальше беззвучно и бесслезно едва ли не плакала в шею, точно этот вчерашний мальчишка взялся знать о мире больше, чем она — да и больше титанов всех вместе взятых. Она знала, что он прост и красив, находчив, хоть и не умëн, остервенел, хоть и не злобен. Смел и отважен, и надежды в его сердце достаточно, чтоб делиться с другими, но любовь? Откуда в нём взялось любви, чтоб подходила женщинам?       Аглая догадалась, что он отдал ей воспоминания о том, что уже силился забыть, чтоб не травили разум. Она и подумать не могла, как ляжет на неё чужая, жадная до чувств первая любовь. Ей захотелось удержать в себе тот смутный и пустой образ из одних общих, сомнительных черт — персики, смородина, ветивер. Совсем как её собственные сны — и если уж не прикинуться Киреной, то хотя бы черпнуть из неё наивность и открытость старым, древним и вытертым с лица мира чувствам. Фаенон и тут был готов помочь.       Она и впрямь оказалась иная — и все мессалины да одалиски, что топтали тут прилюдно воду, забылись с их продажничеством и нахальством, что за статус купят и разменяют чувство.       Вдвоём они не знали, кто главнее. Ни слова лести больше не прозвучало, ни обманного стона. Благословенная тишина, то плеск, то шорох пальцев, и только иногда слова. — Не смей ничем больше жертвовать, — устало попросил, надеясь, что удовольствие хоть немного счастья ей принесло. — Учить меня взялся, нахал? — тепло усмехнулась, дождавшись, когда склонится шеей, и руки на плечи забросить выйдет крепче и ближе. — Ни за что, — посмотрел он ей в пустой, но любящий взгляд. Едва не затрясся от гнева на судьбу. В прошлом цикле он был влюблён иначе, но всё равно был. — Знаешь, если тебе вдруг покажется, что я знаю наперёд, что ты скажешь или сделаешь, если тебя напугает вдруг моя решимость… — Ты, что, бродячий пророк? Триббиос не встречала таких, как ты. — Послушай, — прервал её, коснулся взаимно лбами, — из раза в раз я только злее. Ты не поймёшь, о чём я, но знай, я был влюблён в тебя вчера, и точно буду завтра, какой бы ни была ты, или она, вы двое. Во всем тебя поддержу, даже если предам, то во благо… Я видел тысячи тебя и твоих кончин, и виноват в каждом: и в новых, и в тех, что будут после новых. Я говорю тебе об этом каждый раз, а ты смотришь, точно я безумен, и ты права — а я не могу сдержаться и утаить от тебя тайну, что всего лишь мы — числовые обстоятельства, живущие заново… — Фаенон, — потребовала она, — расскажи. — В деталях тебе не надо знать, — щурится он, понимая, что подрывает к себе доверие, — но будь добра, каждой минутой жизни насладись. Хочешь любить — люби, а не цепляйся за своё лицо. Хочешь ошибаться — пожалуйста, молю, только не трать драгоценное время. Ты в каждом цикле такая: блистательная, гордая, а я падок на тот самый первый раз, когда ты привела за руку и подарила мне дом. Ты ведь меняешься: где-то строже, где-то нежнее, где-то ты архитектор, где-то ткач, где-то музыкант, сейчас — хозяйка домов удовольствий, но всякий раз в тебе светится клеймо Мнестии от себя отречься и другим раздать. Видишь ли ты во мне печать Кефала?       Она поджала губы, слыша желанные и правдивые богохульства, и кивнула. — Потому-то… — вздохнул он, — не важно. Дай себя любить. Дай быть счастливым, пока ты не сгинешь в золотой реке. Уверяю, я полью тебя слезами — хоть миллион раз видев раньше, сожалеть меньше не выходит.       Кивнула — медленно, стремительно теряющая уверенность, что поступает верно и правильно. Не ошиблась, содрогнулась затянувшимся мигом, от крепкого прижатия закаменела, пропустив под рёбрами удар. Он выдернул нож, звякнул им, сполоснув от золота в воде, отшвырнув дальше, к тёмным стенам грота. Зажав ей пальцами рану, другой рукой за горло огладил, трепещущую, молчаливую в боли, затащил за собой в воду, заставляя насильно вцепиться в жизнь, забороться, засопротивляться, задрожать.       Вода окрасилась в золото, заблестела её мягким светлым переливом, засветилась. Фаенон сжал уже не её, а ядро, по форме принявшее её тело, погрузил в него ладони, выпустил её дрейфовать по золотой глади, но та лишь, вздрогнув, воды глотнув, бороться прекратила и плавно начала тонуть.       Не соврал — опять расплакался, горько, грубо, искажаясь лицом — ни разу ещё не вышло, чтоб до конца торжественно и церемонно. Задумался, как поступила бы она на его месте. Наверное, милосердно и быстро, из раза в раз — да и не думала бы привязываться, только вздыхала бы тяжко, осознавая и тяжесть жертв, и неспособность перемен. Повторные решения одних и тех же проблем — недоступная ей роскошь, он знает. Один выбор она делает навеки и до конца.       Он свой тоже сделал — поцеловал её висок. Снял с волос оливковую ветвь, бросил ей на грудь, отщипнув себе листочек, вылез из воды и побрёл прочь, остывающий, пошатываясь, как пьяный, голый и безмерно уставший. Ядро смешалось внутри с остальными, угас в золотой купели свет. В прошлый раз он срезал тонкий золотой локон. В позапрошлый — задушил её легко, одной только рукой, как если бы ломал бабочке крылья.       Едва из грота вышел, как купол над Охемой остыл, а из прорех взглянуло тёмное и бессмысленное настоящее. Где-то за обрывками нитей второе я, укрытое плащом, блуждает, точно так же отбирая ядра. Счёт теперь поровну, шесть к шести.