хилинг

Леви трёт лоб в глубокой задумчивости и пялится в столешницу с отстутствующим видом. Его волосы выглядят мягкими, и хотя Чуя знает, что Леви не очень любит прикосновения к своим волосам, его тянет потрогать эти рассыпчатые чернильные пряди. Будто услышав его мысли, Леви с осуждением выдыхает через нос и сдвигает брови, все еще не отрывая взгляда от столешницы. Редкое в этом мире солнце пробивается через стекло и золотит ему гладкую фарфоровую щеку, словно дорогой кукле, и вообще весь он выглядит как кукла: в белоснежной рубашке, до идеальности аккуратный, с острым подбородком и серыми зеркальными глазами. Рубашку, кстати, они выменяли у той девчонки, Микасы, бывшей подчиненной Леви, и ее края доходят Леви до бедер, а рукава наползают на пальцы. При виде этого Чую изнутри окатывает такой нежностью, что ему не удаётся сдержать смешок. Леви тут же выходит из оцепенения, но не вздрагивает - Чуя с гордостью отмечает это на периферии сознания. - Что? - Ты маленький, - просто говорит Чуя. Леви шокированно сводит брови. - Мы одного роста. Буквально. Сантиметр в сантиметр. - Да, и ты маленький, - Чуя пожимает плечами, радуясь, что прошлая жизнь рядом с Дазаем принесла хоть какие-то плюсы: например, способность нести раздражающую херню без зазрения совести. - Тебя нужно защищать. Леви подходит ближе и кладет руку тыльной стороной ему на лоб. - Ты бредишь, - серьёзно константирует Леви, - твой рот выплевывает случайные слова в произвольном порядке. Он такой сосредоточенный, такой близкий и такой красивый, что Чуе хочется снова и снова дразнить его, чтобы видеть, как брови сводятся на переносице, а серые глаза гневно сверкают. Эти проверки на прочность, где каждое слово говорится якобы в издевку, но на самом деле является стопроцентной правдой, тоже остались с Чуей с прошлой жизни; чаще всего он не вспоминает о Дазае, и обо всем, что было между ними, но иногда, в такие моменты, не может винить Осаму за то, что тот постоянно городил хуйню и выводил Чую из себя. Чуя смотрит на Леви, и ему хочется выболтать каждую мысль, что просится на его дурной язык. - Сам ты бредишь, - отфыркивается он, и подаётся вперед, но Леви уворачивается от его губ. - Эй, поцелуй!.. - Нет. - Ну эй! Леви вздыхает и демонстративно, но ласково чмокает его в макушку, а затем тут же ускользает из рук. Чуя недоволен ощущением фантомного зуда в пальцах. - Леви, блядь, - начинает раздражаться он, - иди сюда. - Ты просил поцеловать тебя - я исполнил, - Леви бесстрастно пожимает плечами и направляется обратно к столешнице, что так гипнотизирует его сегодня. Чуя рычит и хватает его за плечи. Леви пытается пнуть его в колено, чтобы сбить с ног, но Чуя легко переносит вес, и удар приходится впустую. Леви начинает разворачиваться к нему, и тогда Чуя хватает его лицо - наверняка чрезмерно жёстко, - подтягивает ближе к себе, и начинает покрывать злыми короткими поцелуями. - Я. Имел. В виду, - он целует после каждого слова куда придется: щека, нос, бровь. - Что это. Я. Должен. Поцеловать тебя. Леви несильно пихает его в грудь, чтоб отстраниться. Глаза у него лихорадочно блестят. - Какой же ты лизучий, - мягким тоном говорит он, пытаясь напустить на себя насмешливый вид, - как щенок. Тебе бы только целоваться. - А что поделать, если ты красивый, как кукла, - бездумно ляпает Чуя в ответ. На лице Леви - крайняя степень охуения. - Беги, - говорит он бесстрастно, поддергивая рукава, и может виной тому его абсолютно серьезная интонация, или взыгравший в Чуе азарт, или старые привычки, разбуженные сегодняшним кошмаром, но Чуя быстро, но плавно сгибает колени, и мягко отталкивается от земли. - Это че, блядь, балет? - коротко ржёт Леви, но увидев застывшие глаза Чуи, мгновенно меняется в лице: - Чуя, что?.. Не молчи. - Все нормально, - неохотно сипит Чуя в ответ, неловко потирая шею, - это... забей. - Эй, - Леви пальцами поворачивает его голову за подбородок к себе. - Я, может, не такой чуткий как ты, но я упрямый. Что случилось? Спустя пару секунд тишины он сжимает подбородок сильнее. - Эй. Чуя. Мне ты можешь рассказать. Чуя не хочет ничего говорить, но он уже знает - если прямо сейчас не открыть рот, слова так и останутся сидеть на корне его языка, потом засохнут, зачерствеют, он сглотнет их вниз, они тяжелым грузом забьют желудок, и вес этих невысказанных слов останется с ним навсегда. Поэтому он нарочно кусает губу, за что получает гневное сжатие пальцев на подбородке, и выдавливает из себя: - Смутная печаль. Леви почти никак не реагирует на это, только вскидывает брови таким холодно-требовательным жестом, каким, должно быть, привык пугать своих рекрутов в прошлой жизни, мол, и?.. Никаких насмешек, никакой жалости. Приободренный, Чуя поясняет: - Я на секунду забылся, и хотел взлететь к потолку - тело само среагировало. - Ты подумал, что ты в опасности? - бесстрастно уточняет Леви, поглаживая шершавой подушечкой большого пальца его линию челюсти. Чуя мотает головой. - Не. Смутная печаль - это как рука. Конечно, ей можно пользоваться для защиты или нападения, но ведь... она не только для этого. Она вообще не для чего-то, она просто часть тебя. Раньше я на автомате увеличивал свой вес, когда злился, чтобы эхо от шагов было слышно как можно дальше; веселил Элизу тем, какие пируэты выделывал бумажный самолётик под моим контролем; ускорял полет бокалов, которые швырял под ноги Дазаю... Во время одной миссии спал на потолке. Хоть Порча и стала причиной моей смерти, Смутная печаль была частью моей жизни, понимаешь?.. - Понимаю, - отвечает Леви неожиданно мягко, и его пальцы соскальзывают с подбородка Чуи. Леви задумчиво трёт их друг о друга. - У тебя просто не было времени привыкнуть. Я повредил ногу и глаз, и лишился нескольких пальцев в прошлом мире, и после этого прожил еще с десяток лет, и успел смириться с этим. Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, но даже проведя в этом месте столько времени я все ещё переношу вес на другую ногу, когда встаю, и стараюсь повернуться зрячим глазом, забывая о том, что зрячие оба. Чуя, почти не думая, цепляет его руку, подносит ко рту и целует грубые подушечки. Леви отдергивает руку, как от огня, но тут же кладет её Чуе на затылок, впутывает пальцы в волосы, едва ощутимо тянет на себя. - Ты пытаешься забыть и жить настоящим, но твоё тело скучает, и это нормально. Дай себе прожить это. Ты привыкнешь. - Это о-о-о-очень глупо, но - шепчет Чуя, закрывая глаза, и прислонясь лбом ко лбу Леви, - я не хочу привыкать. Он знает, что для не-эспера, для человека, в чьём мире вообще не было способностей, его слова должны звучать дико, искусственно, - что значит, ты не можешь обойтись без суперспособности? - но Леви только скребет короткими ногтями его затылок и двигается ещё ближе, так, что теперь их кончики носа соприкасаются. Обычно Чуя с большим успехом избегает мыслей об этом, но теперь, когда первые слова уже сказаны, ему хочется плакать. Он должен быть счастлив и благодарен тому, что после смерти есть жизнь, что есть этот туманный спокойный мир, что есть Леви, и их дом, и их вечера, и их поцелуи, и он благодарен, правда, и он счастливее, чем он вообще когда-либо думал, что будет, но... Но он все ещё скучает по своей Печали, и чувствует себя не целым без нее, и нет никакого способа выразить это словами. Леви медленно потирается кончиком своего носа о его, и это так неожиданно, что Чуя распахивает глаза в изумлении. - Эскимосский поцелуй, - голос Леви тихий и ровный, - ты сам научил меня. - Это было давно. - Я все равно помню. Странная херня. И он ещё раз трется кончиком носа, и это так нежно и так интимно, что Чуя боится даже дышать, чтоб не разреветься от мешанины чувств. - Завтра пойдём к каньону. Как ты там это зовешь? Аротруба. - Аэро, - поправляет Чуя хрипло. - Завтра. А сегодня? - А на сегодня у меня планы, - сообщает Леви и приникает ко рту Чуи тягучим поцелуем. Его рука осторожно хозяйничает у Чуи в волосах, а губы такие мягкие, что Чуя, падкий на ласку, хочет мурчать и поставляться под эти большие ладони, как кошка. - Это об этих планах ты думал, пока прожигал взглядом несчастный стол? - спрашивает Чуя, оторвавшись. Может, он рушит момент, но ему жизненно необходимо сказать что-то такое, неромантичное, иначе он просто будет повторять "я люблю тебя" и беспрестанно лезть целоваться. Леви облизывает губы, моргает, и непривычным, несвойственным себе жестом, зачесывает волосы пальцами назад. - Может быть, - неопределенно отвечает он. - Эй, я тут подумал, а у вас дразнили рыжих? Потому что если да, то ты сорвал джекпот - низкий рыжий бродяжка. - Пошёл ты, - восхищенно смеётся Чуя, и нарочно встряхивает кудрями, чтобы Леви завороженно проследил это движение. - Ты подумал об этом только потому, что ты обожаешь мои волосы, и жалеешь, что ты всего лишь скучный брюнет. - Поправка: рыжий и злой бродяжка. Чуя хохочет, и напряжение окончательно уходит с крохотной кухоньки. Солнце будто с облегчением снова заглядывает в окно, пускает тусклый лучик по бледной щеке Леви, и Леви тут же неосознанно поворачивает голову на несколько градусов, чтобы поймать больше тепла. Чуя вспоминает нарочито невыразительные рассказы о жизни в Подземном городе, и в голове тут же эхом звучат недавние слова Леви: "говорят, к хорошему быстро привыкаешь, но...". Чуя думает о пренебрежительном: "нечего рассказывать, жил, как вечно голодный крысеныш, воровал, не выпускал ножа из руки, ничего особенного". Пытается представить болезненно бледного кроху со стальным блеском в глазах и таким же стальным блеском - ножа, - в руке. Пытается представить, каково это - не видеть солнца. Чуя кладет руку Леви на щеку, и быстро чмокает то место, где греется солнечный зайчик. - Да, я был злым рыжим сироткой, которого дразнили за цвет волос, за рост, и за вспыльчивость, - говорит он, пожимая плечами. - И что? Я вырос, и не особо-то поменялся, а ты все равно меня любишь. Взгляд у Леви тяжёлый, нечитаемый. - Может быть, - отвечает он, спустя пару мгновений тишины. Чуя шутливо бьёт его в солнечное сплетение и смеётся. Смутной Печали нет, но ему все равно кажется, что его тело каким-то образом стало на пару граммов легче. *** Человек по имени Ода Сакуноске, которого отчаянно недолюбливает Чуя, и который кажется Леви вполне приятным типом, зовет это место Хилингом, и постепенно к этому начинают привыкать все живущие здесь. "Херов умник", - бормочет Чуя себе под нос, и объясняет Леви, что по-английски healing - это исцеление. Так, с лёгкой руки Оды Сакуноске, загадочный мир-после-смерти приобретает собственное название. Как устроен Хилинг, до сих пор непонятно, да и Леви не считает нужным знать. Всем им здесь нет и тридцати, все они здоровы и полны сил. Кто-то появляется после естественной смерти, кто-то после трагической гибели, кто-то помнит каждую секунду перед переходом, кто-то первые пару дней ошарашенно хлопает глазами и ходит от реки до гор и обратно, как сомнамбула. Милые небольшие домики стоят пустыми, прячась в тумане, и старожилы Хилинга уже знают - в какой дом ты забрел, якобы случайно, тот и твой. Нет смысла пытаться выбрать себе другое жилье - ты не сможешь войти ни в один дом, пока не вернёшься к тому, который предназначен тебе. Леви так и познакомился с Чуей - блуждал по пустынным полям, пока не набрёл на чудный домик, который, будто живой, сам распахнул для него дверь, без разрешения ошарашенного хозяина. Последний воинственно клялся, что он давным-давно застолбил себе это место, живёт тут уже уйму времени и не позволит незнакомцу вот так влезать в его пространство. Впоследствии выяснилось, что "уйма времени" - это три дня. Леви регулярно виделся с Конни и Сашей, старался издалека приглядывать за Микасой и Петрой, даже ловил на себе взгляды нескольких марлийцев, чьи имена он не помнил, но лица бы никогда не забыл. Когда из своих горных походов возвращался Эрвин, то заходил на чашку чая, и они чинно беседовали о том, и о сем. Леви бы никогда себе не признался, но он в равной степени был рад тому, что снова разговаривает с Эрвином, и тому, что больше ничего не чувствует к нему. В его последний приход сердце екнуло только один раз - когда в окне мелькнула рыжая макушка. Эрвин тогда хитро посмотрел на него и сказал: - Я смотрю, у тебя есть типаж, а? Голубоглазые. Леви послал его без зазрения совести. Людей из мира Чуи в Хилинге было сильно меньше - тихая приятная Гин, тихий приятный Ода Сакуноске, и громкий и неприятный Дазай, которого Леви иногда хотелось придушить. Иной раз он - Дазай, - приходил, кидался камушками в дверь, будто не мог просто постучать, придурок, и успевал трижды оскорбить Чую под видом комплиментов, прежде чем высказать как-то тупую просьбу, на которую Чуя неизменно отвечал согласием. Однажды пытаясь дотащить какой-то хворост до дома Оды, Чуя и Дазай так громко переругивались по пути, что Леви невольно подслушал почти половину их диалога. Подслушал и успокоился. Хищный и жестокий Дазай, косящий под придурка, сильно напрягал его сам по себе, а в сочетании с тем, какое значение он имел для Чуи в прошлой жизни, у Леви были весьма весомые причины его недолюбливать. Их с Чуей общения Леви не понимал: он и Эрвин были друзьями, и, избавившись от мучительной влюбленности, друзьями остались. Чуя и Дазай друзьями не были, по крайней мере так казалось Леви до этого приснопамятного подслушанного разговора, но за этими "Слизняк!", "Скумбрия!", "Собачонка!", "Суицидник!" стояло что-то многолетнее. Пусть сложное, но настоящее. Какая-то связь, куда Чуя мог сцедить излишки бешеного темперамента и насладиться привычными поддразниваниями в ответ. Поэтому Леви все ещё терпеть не мог Дазая, но принял тот факт, что иногда тот появлялся на пороге их дома И, если честно... в ближайшее время ему пригодился бы этот придурок для одного дела. - Я уйду сегодня, - говорит Леви негромко, и чуть трясет Чую за плечо, - эй, слышишь? Приберись дома, пожалуйста, я не хочу заниматься этим вечером. - Что? - сонно мямлит Чуя, и пытается завернуться в одеяло поглубже. Его восхитительные волосы огнем разметаны по подушке. - Куда ты? - Навещу кое-кого, - размыто отвечает Леви. Чуя слабо кивает, и, не разлепляя глаз, вытягивает губы уточкой. Он хочет поцеловать Леви на прощание но не хочет выныривать из сна, и Леви аккуратно склоняется над ним, и сам прижимается щекой к вытянутым губам, давя в себе смешок и желание остаться дома. Когда все это началось? Когда все стало не просто серьёзно, а вот так? Поначалу они соседствовали, потихоньку притирались друг к другу, затем обнаружили много общего, стали изредка разговаривать о прошлых жизнях. Ходили в лес за ягодами, спарринговались. Делили обязанности по дому: Чуя взял на себя рыбалку, колку дров, и готовку, а Леви убирался, штопал вещи, и с удивлением открыл в себе любовь к выращиванию цветов и овощей. Говорили много, а затем ещё больше. Делились болезненным, мутным, жалким - некого было стыдиться, наполовину отболевшее хотелось высказать и забыть навсегда. Это началось как взаимное утешение. Как попытка получить что-то, чего у тебя никогда не было, но очень хотелось. Это началось как что-то естественное, но ровное, спокойное, без диких выматывающих всполохов, как в прошлых жизнях. Леви уверенно говорил "люблю" и думал - да, вот такая она и есть, настоящая любовь, основанная на доверии, на поддержке, на желании помочь. Никакой ревности, никакой болезненной страсти. Это началось как взаимное утешение и выросло во что-то невообразимое. Леви смотрел, как в приступе смеха обнажаются чужие белые зубы, и чувствовал, как глухо колотится сердце. Рыжий локон упруго ложился ему в ладонь, и в животе что-то скручивалось в спираль. Искусанные губы требовательно тянулись за поцелуем, и Леви едва сдерживал себя, чтобы не податься навстречу, не ухватить это горячее гибкое тело, не швырнуть на первую попавшуюся поверхность. Доверие, желание защитить и умиротворение никуда не делись. Просто к ним добавился восторг, жгучий зуд в глубине живота, и исступленное, ревностное: "Мой. Мой. Мой. Мой. Мой." Когда в один из самых обычных дней трещины на поверхности стола напомнили ему очертания Чуиной любимой шляпы, он понял, что это финиш. Что он хочет сделать Чуе предложение. Это было ужасно глупо, это было, честно говоря, просто верхом идиотизма - они и так уже жили вместе, спали вместе, целовались в любую свободную секунду и ругались из-за посуды, как все приличные парочки. Кольцо на пальце ничего не изменило бы, да и странно было бы проводить свадьбу в посмертии, среди туманных безлюдных полей, но Леви иррационально сильно хотел это сделать, и, к сожалению, Чуя приучил его прислушиваться к своим желаниям. Леви надевает старую тканевую куртку - не так давно они нашли её на чердаке дома, и Леви сразу застолбил её для себя, - и медленно застегивает, будто стараясь оттянуть момент выхода из дома до последнего. Пальцы методично проталкивают пуговицы в отверстия. Закончив с последней пуговицей, Леви обнаруживает, что ничего не поменялось, и глупое желание все ещё вибрирует у него в голове, поэтому он раздражённо вздыхает, и толкает входную дверь. В Хилинге всего три человека из мира Чуи, и с двумя из них Чуя почти не общается, поэтому все, что остаётся Леви - идти к Дазаю чертовому Осаму, чтобы поставить его перед фактом: он шафер со стороны Чуи на грядущей свадьбе. Вереск взволнованно шелестит в такт каждому шагу Леви, и смешные полупрозрачные пушистики, что живут около больших валунов, подлетают ближе и радостно тычутся ему в лицо. Никто не знает, что они такое, и есть ли у них разум, но Чуя утверждает, что да, есть, поэтому Леви аккуратно отпихивает полупрозрачные комочки от себя и продолжает путь чуть более уверенно. Он точно знает, что Хилинг чувствует его намерения, и всеми способами пытается одобрить будущий союз двух своих несмышленышей. Крохотный острый камушек откатывается прочь из-под ног Леви. Из тумана ласково выглядывает солнце и мажет теплым лучом его по лбу. - Ладно, - вслух говорит Леви, - ладно, я понял. Спасибо, что ли. Странный полуживой мир взъерошивает ему ветром волосы на затылке в ответ. У Оды Сакуноске есть несколько хороших черт, но одна совсем замечательная: он почему-то всегда знает, где найти Дазая. Его дом несколько больше, чем дом Чуи и Леви, и немного скособочен. Забора нет, как и дорожки до крыльца - вокруг только цветы, цветы, цветы, одуванчики, вереск и сочная влажная трава. Леви аккуратно шагает к двери, стараясь не наступать на яркие личики одуванчиков, и негромко стучит. - Войдите! - жизнерадостно кричат изнутри. Леви тянет дверь на себя, проскальзывает внутрь, и замирает, как соляной столб: Ода Сакуноске стоит на кухне и приветственно машет ему лопаточкой для соуса, а на подоконнике сидит надувшийся лохматый Дазай в трусах и рубашке, очевидно, ночевавший здесь и сегодня, и вчера, и... Что ж, это многое объясняет. - Привет, - начинает Леви, - мне нужно поговорить. С Дазаем. Дазай делает вид, что глух от рождения, и ничего не слышит. Леви скрипит зубами. - Это по поводу Чуи, - добавляет он, и с мстительным удовольствием наблюдает, как по смазливому лицу проходит тень беспокойства. В конце концов оно перевешивает желание выебнуться, и Дазай нехотя сползает с подоконника. - Осаму. Штаны, - мягко напоминает Ода, и Дазай что-то обиженно бубнит, а затем уходит куда-то вглубь дома. - Попробуешь соус? Этот вопрос обращен уже к Леви, и он вежливо качает головой: - Не хочу в грязных ботинках идти через пол дома, а снимать долго - шнуровка, - поясняет он. Дазай выплывает из конца коридора уже в штанах, и противным голосом тянет: - ОКР - обсессивно-компульсивное расстройство. Небось, в вашем средневековом мирке до такого не дошли, но я просто просвещаю тебя на всякий случай, маленький псих. - Осаму, - строже говорит Ода и замолкает. Леви машет ему рукой на прощание и выходит обратно за дверь, подальше от густого пряного запаха чужой домашней еды. Спустя пару секунд Дазай выскальзывает из дома вслед за ним. - Ну? - недовольно ноет он, и упирает руки в бедра. - Быстрее, пожалуйста, у меня куча дел. - Во-первых, - монотонно начинает Леви, изо всех сил стараясь не придушить собеседника, - в моем мирке, как ты выразился, дошли до того, чтобы из говна и палок собрать устройство, на котором можно крошить титанов. Как-то не оставалось времени на тупые диагнозы. Во-вторых. Пауза слегка затягивается, и Дазай открывает рот, чтобы что-то сказать, поэтому Леви собирается с духом и выпаливает: - Я собираюсь сделать Чуе предложение, и мне нужно чтобы ты был на свадьбе, вроде как с его стороны. С лица Дазая слетает вся клоунада, ее словно ветром сдувает, и Леви невольно подбирается, как зверь, оказавшийся рядом с другим хищником. Его бесит, что Дазай такой высокий, что люди вообще бывают высокими, он уже привык к тому, что самое важное лицо всегда ровно напротив, не выше не ниже. - Сделать Чуе предложение? Смешно. Ты так уверен, что он согласится? Что-то ледяное лопается у Леви в животе. Он пытается поднять голову, но Дазай оказывается быстрее, и молниеносно наклоняется к нему. - Я уверен, такой честный человек как Чуя, просветил тебя насчёт наших.... ммм... сложных взаимоотношений, - говорит Дазай вкрадчиво и негромко, - может, когда-то мы были друзьями, а может, и не были никогда, кто знает? Однажды я оставил его умирать на земле после Порчи, а однажды взорвал его машину, и несмотря на это, бедный мальчик все ещё был влюблен в меня. К ледяным осколкам в животе Леви примешивается горячий дикий гнев. Оставил одного после Порчи?.. - Такие чувства не умирают, - мурлычет Дазай, цепко вглядываясь в его лицо. - Так что, маленький ты хмурый псих, ты уверен, что Чуя ответит тебе согласием? Он, осознанно или нет, - да конечно осознанно, чёртов ублюдок, - тычет в самое уязвимое место Леви, в то, которое он и сам обнаружил у себя не так давно. - Да, уверен, - рычит Леви упрямо. Черта с два он обнажит свои слабости перед этим шутом. Дазай тут же легко распрямляется, как ростовая кукла, и цепляет на себя излюбленную маску весёлого дурачка. - И это правильный ответ, чистюля! Как я уже и сказал, - он паясничает, поправляя невидимые очки, - Чуя - очень честный человек, и не жил бы с тобой, если бы не любил. Странно, да? Любить такого психа. Впрочем, маленький слизняк всегда был со странностями. Предупреждаю тебя, как друга: его волосы лезут повсюду, буквально в каждую щель, будь осторожен, когда будешь драить пол в десятый раз за день. Свадьба послезавтра? Я приду. Одасаку тоже придёт. Пока-пока и спасибо за приглашение, подкаблучник! Выпалив все это, Дазай тут же ретируется обратно в дом, театрально хлопая дверью. Несколько секунд Леви стоит, оглушенный, а затем срывает маленький одуванчик сбоку от крыльца и зачем-то кладет его себе за ухо. - Я ведь не говорил ему, когда свадьба, - бормочет он озадаченно себе под нос, - херов умник. Хилинг щекочет травинками его щиколотки, и Леви чувствует себя услышанным. Ему нравится думать, что таинственному миру тоже не очень-то симпатичен Дазай, и что его любимчики - Чуя с Леви. Дожили, он думает о том, есть ли привязанности у блядского посмертия. Леви быстрым шагом пересекает условную придомовую территорию Оды и Дазая и выходит к тропе. Горы не нравятся ему; у их подножия Леви всегда чувствует себя неуютно, поэтому как только он направляется обратно к своему дому, и оставляет горы за спиной, он с облегчением выдыхает. Все прошло хорошо, он никого не придушил, и даже заручился-таки согласием Дазая. Это успех. Крохотный лягушонок громко квакает ему с обочины, а крупный пушистик тяжело подлетает поближе и пристраивается на плечо. Леви не скидывает его. *** Они ужинают. Чуя выковыривает из запеканки грибы, и складывает на краю тарелки кучкой, чтоб съесть их последними. Леви частенько раздражала эта его привычка потрошить еду на части, но сейчас он так волнуется, что горка грибов представляется ему единственным подходящим собеседником для мысленного диалога. Леви гипнотизирует её взглядом. Почему он, черт возьми, так волнуется? Он любит Чую, Чуя любит его, предложение ничего не изменит в их жизни, они все так же продолжать спать в обнимку, поддразнивать друг друга и ругаться из-за всяких глупостей, ведь так? Ведь так? Почему он продолжает волноваться? - Ты хочешь мою порцию? - с подозрением спрашивает Чуя, не зная, как толковать его зависший взгляд в одну точку, и Леви выходит из оцепенения. - Нет. - Точно? Ты сегодня какой-то странный. Куда ты ходил с утра? - Не могу пока сказать, - буркает Леви. Чуя щурится, забирает у него грязную тарелку, ставит на свою, и относит посуду в мойку. Возвращается обратно, приваливается бедром к столу, и скрещивает руки на груди с таким обиженным любопытством, что Леви давит мягкий смешок. - А когда сможешь? - Через десять минут, - обещает Леви. - Сначала мне нужно сказать кое-что другое. - Сюрприз? - Чуя оживляется. - Обожаю сюрпризы! Он закусывает губу, взволнованный, расцепляет руки на груди и неосознанно тянется к Леви, чтобы поделиться радостью. Леви знает, что ещё пара минут промедления лишат его последних остатков решимости, поэтому он шумно выдыхает, зачем-то хлопает себя по бёдрам - старая привычка Ханджи, - встаёт со стула и опускает руку в карман. - Э-это что?.. От волнения Чуя заикается, и Леви непременно поддел бы его за это, если бы сам был на сто процентов уверен, что скажет следующую фразу без запинок. - Как тебе идея не перебивать? - сухо предлагает Леви, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. - Кхм. Итак. Я не мастак говорить красивые речи, и ты это, надеюсь, знаешь. Я хочу всю оставшуюся вечность жить с тобой, слушать твоё пение и есть твою стряпню, хочу знать, что крутится в твоей голове, и о чем ты волнуешься. Я хочу оберегать тебя, и хочу быть оберегаемым тобой. Кто знает, может весь смысл этого блядского посмертия в том, чтобы мы встретились? Более сопливой, романтической и нереалистичной чуши он в жизни не говорил, и в первую секунду ему хочется съежиться и захлопнуться, но у Чуи непроизвольно оттопыривается нижняя губа, как у ребенка, а в глазах дрожат слезы. Леви безумно тянет улыбнуться и подтащить его к себе. Назвать плаксой, получить сначала тычок под ребра, потом мокрый поцелуй, запустить руки в его волосы, и поддеть его нос кончиком своего. Но все это не представляется возможным сделать, пока он не задаст главный вопрос, поэтому Леви неловко опускается на одно колено и говорит: - Чуя. Ты выйдешь за меня? Чуя хлюпает носом и кусает губу, отчаянно пытаясь не разреветься. - Я люблю тебя. Да. Блядь, да. Леви встаёт, - зачем только опускался, дёргается туда-сюда, как идиот, - и ловит чужую горячую ладошку в свою руку. Кольцо ковал кузнец, живущий за большим валуном, и Леви было так неловко просить его об этом, потому что они не были знакомы, но старик заразительно и хитро улыбался в усы, причитал, и обещал сделать все в лучшем виде. Кольцо садится на палец Чуи как влитое; оно выглядит как переплетение двух нешироких металлических полос, простое и изящное, и подходит Чуе как нельзя лучше. Леви думает, что старика-кузнеца надо будет отблагодарить. Это становится его последней мыслью, потому что в следующее мгновение жадный влажный рот с рыком впечатывается в его губы, и из головы Леви все улетучивается. Остаётся только дурацкое облегчение, и огромное, набухшее в груди чувство любви, вперемешку с восторгом и счастьем. Счастье, надо же. Какое оно, однако, терпкое на вкус. Прямо как грибы в остром соусе из овощной запеканки. *** - Кстати, я обещал рассказать, куда я ходил, - вспоминает вдруг Леви, когда они уже засыпают. Чуя сладко зевает, обдавая его теплым дыханием. - Это необязатель- - Я получил благословение у Дазая. Ну или типа того. Чуя, секунду назад клюющий носом, подскакивает на постели, и таращит глаза так, будто Леви сообщил ему, что в доме пожар. - Ты ЧТО?! - Тебе лишь бы орать, - притворно морщится Леви. - Я просто уточнил у него, придёт ли он на свадьбу, а этот придурок задал мне странный вопрос, что-то типа проверки, и только потом согласился. - Ле-ви, -по слогам тянет Чуя и забирается на него сверху, как кошка, отчего-то расстроганный. Одеяло сминается где-то у него в ногах. - Ты же Дазая терпеть не можешь. Объективно, это правда, но что стоило потерпеть полудурка пару минут ради этой неверящей ухмылки? - Хм, - многозначительно отзывается Леви. Чуя восторженно фыркает и зацеловывает его лицо своими любимыми поцелуями-бабочками, короткими и горячими. - Ты такой смешной иногда, - сообщает он между чмоком в щеку и чмоком в нос. - Самый смешной муж на свете. Неудивительно, что тебя так легко любить. Это еще один образец сопливой романтической чуши, и непривычное "муж" режет слух, но вместо того, чтобы закатить глаза или фыркнуть, Леви почему-то только закрывает веки и подставляет лицо под следующий поцелуй.