a deer in headlights

      Дон Сик спешил на оленью ферму — забиться в угол их убежища, взять гитару и играть. Стоял август двухтысячного, солнечный, тёплый день, на небе — ни облачка. Летом в их тайном месте почти всегда кто-нибудь да был. Ли Дон Сик, О Чжи Хва, Пак Чон Чжэ, а иногда и Ли Ю Ён или Кан Чжин Мук. Их уютный, маленький приют редко пустовал.              На краю Маньяна, куда никто не забредал, оленья ферма стала тем местом, где Дон Сик с друзьями рассказывали истории, смеялись, пили, пели и даже танцевали. Только здесь они могли говорить свободно, не опасаясь чужих ушей, ронять бесчисленные тайны с губ, петь так, будто никто не слышит, и танцевать так, будто никто не видит. Потому что и правда никто не смотрел и не слушал, кроме них самих да мирных оленей, что бродили по двору и по сараю. А любые секреты, сказанные в убежище, оставались в убежище; это было неписаным, но священным правилом, которое каждый из подростков знал, ни разу не обмолвившись о нём вслух. А олени умели хранить тайны.              Нигде в мире они не могли быть больше похожи на самих себя.              В тот день, когда он бежал по пыльной тропинке в белых кедах, щурясь от солнечного света, Дон Сик не гадал, кого застанет в убежище. Он думал только о том, какую песню сыграет, когда наконец сядет с гитарой за спиной. Он уже собирался замурлыкать мелодию, готовясь, как свернул к сараю и увидел Пак Чон Чжэ, сидящего у стены. Рядом с ним лежала лань.              Чон Чжэ сидел на полу, положив руки на колени. Голова опущена, лицо повёрнуто в сторону, взгляд устремлён вниз. Он с нежностью следил за тем, как спокойно, размеренно вздымается и опускается спина лани с каждым вдохом.              Дон Сик остановился. При виде этого он проглотил песню, застрявшую в горле.              Сарай был достаточно большим, и солнечный свет, проникающий через соседний дверной проём, тянулся к Чон Чжэ, окутывая его каштановые волосы золотым ореолом, согревая шкуру лани, мирно отдыхавшей рядом.              Опасаясь нарушить открывшуюся картину, Дон Сик замер и молчал. Сделать иначе казалось грехом.              Чон Чжэ тоже молча смотрел на лань рядом с собой, но его молчание было лёгким — умиротворённым, естественным — не таким, как у Дон Сика, застывшего на месте, чтобы не потревожить этот миг благоговейной красоты. И красота была не только в том, как Чон Чжэ, казалось, любовался своей спутницей: теперь Дон Сик испытывал такое же восхищение.              Священным был не сам тайник подростков; значение этому месту придавали те, кто его посещал.              Особенно Пак Чон Чжэ.              По сараю бесцельно бродили ещё два оленя.              Глядя на то, как нежно Чон Чжэ наблюдает за ланью, стараясь не издавать ни звука, Дон Сик почувствовал, как в груди что-то вдруг сжалось. В солнечном свете крупинки пыли в воздухе мерцали, кружась вокруг безмятежного Чон Чжэ.              Чон Чжэ опустил одну руку, мягко придвинувшись ближе к лани, глядя на неё с задумчивой робостью. Его рука осторожно замерла, готовая погладить лань, но он по какой-то причине колебался.              В этот миг один из бродящих оленей прошёл мимо Дон Сика, заслонив от него этот благоговейный образ Чон Чжэ. Нечаянно и стремительно Дон Сик шагнул вперёд, поскользнувшись на грязном полу, и в тот же миг наваждение развеялось.              — Дон Сик? — Чон Чжэ заметил его присутствие и перестал смотреть на лань.              От внезапного звука его голоса лань поднялась и робко отошла прочь.              — Пак Чон Чжэ, — сказал Дон Сик, нервно сглатывая, и зашагал к нему. — Ты что здесь делаешь? — Он плюхнулся рядом с Чон Чжэ, прежде чем друг успел встать. Положил рядом акустическую гитару. Грудь всё ещё сжималась от осторожности — он пытался сохранить тишину, которая уже была нарушена.              Дон Сик нарушил эту тишину, разрушил благоговейный образ Чон Чжэ и лани, но солнце по-прежнему золотым ореолом сияло в его волосах, и он всё ещё казался неземным.              Сено, на котором он сидел, было тёплым от летнего зноя.              — А, я… я просто так, — сказал Чон Чжэ своим тихим, застенчивым голосом, теребя большие пальцы, прежде чем взглянуть на Дон Сика. — Удивлён, что ты здесь. Ю Ён сказала, ты сегодня идёшь играть в кафе.              — Планы изменились, — ответил Дон Сик. Он бессознательно предполагал, что убежище будет пустовать, но был рад застать друга.              — А, понятно, — кивнул Чон Чжэ с лёгкой улыбкой. Он робко опустил голову. В его голосе прозвучала тревога, которую мог уловить только Дон Сик. От этого Дон Сику стало стыдно, что он потревожил его покой; жаль было разрушать такой мирный момент.              Из чувства вины Дон Сик позволил тишине накрыть их, словно одеялом, и лишь через минуту Чон Чжэ заговорил снова. С лучшим другом было легко молчать.              — Ну что, будешь играть? — Чон Чжэ поёрзал на своём месте в сене; его спортивные штаны были усыпаны соломинками. Он кивнул на гитару Дон Сика.              — Мм? Пожалуй, нет, — сказал Дон Сик, выходя из лёгкого оцепенения. — Мне нравится тишина. Надеюсь, я не помешал своим приходом.              Чон Чжэ удивлённо поднял брови и помедлил. — О, конечно нет, Дон Сик. Я всегда рад тебя видеть. — Он улыбнулся почти отчаянно, словно боялся, что Дон Сик ему не поверит, хотя это было невозможно. Было очевидно, что его что-то тревожит.              — Я тебя тоже, — сказал Дон Сик, поёрзав в сене, которое кололось сквозь штанины. Там, где они сидели, солнечное тепло окутывало их и сено вокруг; было уютно, но колко. Смахнув часть соломы, он откинулся спиной к стене, придвинувшись чуть ближе к Чон Чжэ, наслаждаясь теплом их маленького уголка. Устраиваясь поудобнее, он нечаянно коснулся бедром бедра Чон Чжэ и замер. Чон Чжэ был невероятно тёплым, в нём чувствовалось какое-то притягательное, зовущее тепло.              Тепло Чон Чжэ было подобно особой гравитации, которая притягивала только Дон Сика; нежной, но неодолимой силе, постоянно влекущей его к себе.              Обычно Дон Сик позволял себе поддаться этому притяжению и приближаться лишь когда они оба осушали пару рюмок соджу, но летний зной проник в него, словно наркотик, и он действовал импульсивно.              Он не отодвинулся от Чон Чжэ, а, наоборот, склонил голову на плечо своего высокого друга.              Плечи Чон Чжэ напряглись под его прикосновением.              От этого напрягся и Дон Сик.              — А, Дон Сик, — пробормотал Чон Чжэ.              Дон Сик взглянул на него, но не пошевелился. Внезапно он остро осознал всю свою дерзость и гулкое биение собственного сердца — медленное, тяжёлое, словно барабанная дробь. Игнорировать это стало решительно невозможно.              — Да? — выдохнул Дон Сик.              Он ожидал, что Чон Чжэ отстранится от его прикосновения, вежливо склонив голову, предложит сыграть что-нибудь, сделает что угодно, лишь бы разорвать эту гравитационную связь между ними, но Чон Чжэ не двигался. Он застыл, как олень в свете фар.              — Понимаешь… эм, — он запнулся, — я правда, правда сильно дорожу тобой, Дон Сик… И, в общем… — начал Чон Чжэ.              Сердце Дон Сика затрепетало, и летний жар разлился внутри него, прокатился волной, щекоча грудь.              Время, казалось, замедлилось.              Не сводя глаз с сена под собой, Дон Сик заметил, как пальцы Чон Чжэ осторожно теребят соломинку.              Он накрыл его руку своей.              Под его ладонью он почувствовал, как Чон Чжэ выпустил соломинку. Широко распахнув удивлённые глаза, он снова взглянул на Чон Чжэ, словно спрашивая, стоит ли продолжать. Губы Чон Чжэ приоткрылись, он подыскивал слова.              — Я тоже дорожу тобой, Пак Чон Чжэ, — сказал Дон Сик. — Так что ты хотел сказать?              — Мне нужно кое-что… кое-что сказать тебе, — наконец произнёс Чон Чжэ. Его рука под рукой Дон Сика сжалась в слабый кулак. — Прямо сейчас, — добавил он.              Жар достиг щёк Дон Сика, и он подумал о невероятной возможности — что Чон Чжэ скажет именно те слова, которые ему хочется услышать. В конце концов, он ведь не отстранился от его прикосновения.              Но потом он снова посмотрел на Чон Чжэ и увидел в его глазах смятение. Он выглядел расстроенным. Даже виноватым.              — Пак Чон Чжэ! — раздался звонкий девичий голос.              Сердце Дон Сика с гулким стуком ухнуло вниз, когда они оба обернулись на вход, где ещё недавно стоял Дон Сик. Где он замер, чтобы насладиться видом спокойного, безмятежного Чон Чжэ.              Это была Ю Ён.              — Чон Чжэ… — снова позвала Ю Ён певучим голосом, который дрогнул, когда она добавила: — Дон Сик!              Длинные тёмные локоны подпрыгивали в воздухе — она бежала вприпрыжку, но замерла на месте, увидев брата. На ней было её любимое розовое летнее платье с белым цветочным принтом и безупречно белые кеды.              Она была одета даже наряднее, чем обычно.              При виде этого сердце Дон Сика упало ещё ниже. Он поспешно убрал руку с руки Чон Чжэ и выпрямился, подняв голову с плеча друга. Разве когда-нибудь всё бывает так просто, как нам хочется?              — Дон Сик, я не ожидала тебя здесь увидеть, — быстро сказала Ю Ён. Её щёки порозовели, став цвета её платья, а широко раскрытые карие глаза напоминали глаза лани.              — Планы изменились, — прохрипел Дон Сик. Он отодвинулся от Чон Чжэ, борясь с той мощной силой притяжения, которую тот на него оказывал. — Вы куда-то собрались?              Губы Чон Чжэ приоткрылись, взгляд метался, словно он искал нужные слова, изучая выражение лица Дон Сика, пытаясь понять, догадался ли его лучший друг о чём-то. Всё внимание Дон Сика было приковано к Ю Ён.              — Да, в общем, Дон Сик…              — Мы с Чон Чжэ собирались в библиотеку после того, как у меня закончится хор, — спокойно перебила Ю Ён.              Чон Чжэ вздохнул.              Дон Сик тоже вздохнул.              — Можешь пойти с нами, — добавил Чон Чжэ.              Дон Сик внимательно наблюдал за сестрой, которая кусала губу, переводя взгляд с Чон Чжэ на него и обратно. Ему было невыносимо смотреть на Чон Чжэ.              — Ничего. Я всё равно собирался играть на гитаре, — холодно сказал Дон Сик. — Сказали играть в другом кафе, а больше вариантов не было.              — Ты уверен? — начал Чон Чжэ.              — Я просто пойду в убежище. Я же случайно наткнулся здесь на Чон Чжэ. — Дон Сик улыбнулся. Убежище было прямо наверху, за лестницей.              Дон Сик поднялся с гитарой, жестом показывая Чон Чжэ, чтобы тот следовал за сестрой.              Чон Чжэ неуверенно подошёл к Ю Ён, стоявшей в центре сарая, и отряхнул сено со штанов. Когда он поравнялся с ней, солнечный свет снаружи перестал его касаться, и они стояли парой в тёмной середине укрытия.              Подошёл один из бродящих оленей и с любопытством уставился на них.              — Увидимся позже, Дон Сик, — тепло улыбнулась Ю Ён. Заметное волнение от встречи с братом прошло. Теперь в её глазах блестело что-то больше похожее на тревогу или печаль, но Дон Сик не мог разобрать.              — Насчёт того… — внезапно подал голос Чон Чжэ.              — Расскажешь потом, — закончил за него Дон Сик.              Чон Чжэ улыбнулся неестественной улыбкой, с грустными глазами.              Они вышли, солнечный свет у входа окутал их фигуры, вновь отлив золотом их волосы и одежду, а затем они свернули за угол, и в тот же миг исчезли из виду.              Подавляя комок в горле, часто моргая, Дон Сик отряхнул с ног колючие соломинки, прилипшие к коже, и выругал себя за то, что сидел в сене в шортах. Когда гитара оказалась у него за спиной, он провёл рукой по волосам и вздохнул.              В убежище он не пошёл. Сначала он пересёк сарай и выглянул наружу.              На небе появилось несколько облаков, но всё ещё было солнечно.              Вниз по длинной пыльной тропинке Ю Ён шла с Чон Чжэ, держа его за руку.