Твой sexy-символ за рулём болида.

      «Переживаешь?», уточняет Джордж в паддоке, отведя Макса в сторону. Он совершает ошибку: после гонки придётся выслушивать от отца о том, что все стратегии должны обсуждаться исключительно в уединённых местах, а если они обсуждали не стратегию, то какого вообще хуя Макс чешет языком вместо того, чтобы настраиваться и почему инженер не перепроверяет всё в пятитысячный раз, а... Это всё ждёт его после гонки.       До неё можно надышаться воздухом. Пожать плечами, криво улыбнуться в лицо тому, кто без проблем построил бы шикарную модельную карьеру, но вместо подиумов и лучших костюмов выбрал учёную степень по механике. Прошелестеть в ответ едва слышно:       — Нет смысла. Всё, что от меня требуется — хорошо начать и хорошо закончить заезд. Мои переживания никому не упёрлись.       От Джорджа пахнет хорошими духами и чёртовым машинным маслом — сочетание странное, но чарующее. Макс поддаётся ближе, позволяя ответить ещё тише:       — Упёрлись мне.       — Всё нормально. Думаю, в каком-то смысле я уже выиграл: Льюиса перед гонкой не обхаживают красавчики-инженеры. И после гонки эти же инженеры не ждут его в боксе, чтобы... — раньше, чем Макс успевает закончить, Джордж закатывает глаза и отходит. Сбегает, чтобы потом самому гнаться за молодой звездой три дня и три ночи лишь ради одной фальшивой фразы: «ты мне безразличен».

***

      Одинаковое количество очков. Такая драма, такой ажиотаж: трибуны ревут, моторы гудят, кровь закипает в жилах и бурлит, а сердца готовы выпрыгнуть из груди. Два претендента. Уверенный и успешный Хэмилтон, на счету которого уже не один титул, рекордсмен, и молодой, с горящими глазами, Ферстаппен — тоже рекордсмен, попавший в формулу ещё до того, как получил водительские права.       — Меня уже заранее тошнит от всех статей, что выйдут в свет после этой гонки, — выдыхает Макс, заезжая на последний круг. Гарнитура шипит и искажает голос Джорджа, но недовольства не убавляет: Рассел завуалированно матерится в свою гарнитуру и напоминает о том, что лучше следить за трассой. Хэмилтон слишком близко, Макс, у него есть все шансы выиграть, сосредоточится на дороге, Макс, ты можешь стать чемпионом, Макс, мы так старались, Макс, давай завершим этот год красиво, Макс... Бла-бла-бла — слов Рассел произносит гораздо меньше, но некоторые речи он возносил так часто и долго, что они уже въелись в подкорку головного мозга, и нет никакого смысла в том, чтобы слушать Рассела сейчас.       — Если хочешь завершить этот год красиво, поцелуй чемпиона на подиуме, а не еби мне мозги, — фырчит Ферстаппен и больше не пытается завязать разговор. Есть вещи, в которых Джордж не ошибается; в том, что у Макса есть все шансы заполучить титул чемпиона в 2021 году, он точно прав.

***

      Джордж молчит. Прожигает его взглядом, и это действительно работает: по венам течёт кипящая смола, сердце горит, а под боком колет. Он делает это так искусно, и с каждым разом — всё сильнее и сильнее. Ставки повышаются, трибуны ликуют, рекорд за рекордом ставится. Лёд плавится.       — Если что, я не знаю языка жестов. Про язык глаз вообще молчу, — вяло замечает Макс, откидываясь на спинку дивана. Он привык к нагрузкам в 7-8G, не раз попадал в аварии, регулярно теряет по несколько килограмм за пару часов из-за постоянной физической нагрузки — взгляд Джорджа Рассела способен прожечь кого угодно, кроме Макса. Не-а, нет, он таких методов уже не боится; может, шарахался в первые пару месяцев сотрудничества, но спустя столько лет, проведённых в одной команде? Научился не показывать вид, что сердце заходится табуном диких зверей, стоит Расселу посмотреть на него уничижительно. Кто-то всевышний, кто создавал дизайн этого британца и программировал его характер, явно постарался.       В настройках Макса всё сбито. Мыслительных — подавно, о чём Джордж не стесняется сообщить ему длинной тирадой, намеренно высказанной до леденящего спокойным голосом и завершённой усталым вздохом:       — Хорнер не в восторге от того, что ты флиртуешь со своим инженером прямо во время заезда. Ты понимаешь, что это значит?       Макс в ответ мычит наигранно задумчиво и тянет к себе баночку рэдбулла. Отвратительная, признаться, жижа: разъедает внутренности, прокатывается по горлу пузырящимся нечто и не даёт уснуть следующие восемь часов. Не бодрит, просто не даёт вырубиться — и Ферстаппену начинает казаться, что самые мощные электростанции работают как раз на чёртовом рэдбулле. Но пьёт. Среди электростанций всего мира он определённо будет самой работоспособной и опасной, готовой взорваться в любой момент — атомной.       — То, что он несколько часов поворчит, а затем придумает какую-нибудь пиар-компанию, после которой во всех социальных сетях будут летать эдиты, арты и фанфики?       Джордж снова вздыхает. Снова и снова — в их разговорах он делает это так часто, словно хочет выпустить весь воздух из своих лёгких и больше никогда не разговаривать с Максом. Останавливает его лишь тот факт, что никто не даёт гарантии освобождения: Макс будет преследовать его и после смерти. Принесёт в жертву какого-нибудь быка, свяжется с дьяволом, продаст свою душу взамен на то, что Джордж Рассел будет к нему прикован — и всё, покой ему будет только сниться.       — Я знаю, что ты сейчас скажешь, что лучше бы работал фермером, выращивал кукурузу и держал у себя с десяток милых барашков, — замечает Ферстаппен, когда Джордж уже собирается что-то сказать. В ответ — очередной прожигающий взгляд и скрип зубами. Какая жалость: самый загадочный и холодный инженер оказался слишком предсказуем для того, кто знает его всю свою гоночную карьеру в формуле-1.       — Штрафы и смена главного инженера тебя не пугают?       — Хорнер этого не сделает. За тобой уйду я. Любая команда примет четырёхкратного чемпиона с распростёртыми объятиями и не постесняется того, что он решил перейти только со своим инженером.       Джордж открывает рот. Набирает в грудь побольше воздуха и сменяет гнев на милость: не пытается больше испепелить его взглядом, расслабляется в плечах и выдыхает:       — Да, кстати. С победой тебя, Макс.       — Та-ак... О чём мы там говорили? Приз чемпиону, ваше гениальшество, — напоминает Ферстаппен, хватая его за запястье и отставляя банку рэдбулла на журнальный столик.       Кожа Джорджа тёплая. После ледяного душа — почти горячая и на удивление мягкая; отпускать его ладонь не хочется. Макс оставляет несколько поцелуев на её тыльной стороне, не сводя взгляд с гордого лица. С тонких губ срывается беззлобная колкость:       — Горе мне. Решил поцеловать лягушку в надежде заполучить прекрасную принцессу, а она превратилась в язвительного нидерландского коротышку.       Макс смеётся, поднимаясь с дивана.       — Так поцелуйте же ещё раз, ваше высочество. Быть может, поцелуй с чемпионом удовлетворит ваши стандарты?       Пусть и не на подиуме во время награждения, но свой приз Макс Ферстаппен всё же получает.