Mein Herz brennt

Отравляющий дым въедается в лёгкие, сжигая последнее живое, что ещё оставалось в организме. Серый, почти чёрный, он потоком бился из-под земли, заслонял собой тлеющие доски, подпитывался и закручивался на ветру. Пламя скользило по мебели, шторам и полу. Оно не было избирательным, превращая абсолютно всё в пепел и оставляя от дома лишь каркас обожжённых кирпичей.  Николай стоял чуть поодаль, рядом с непроглядным лесом, наблюдая за единственной свечой среди гор тьмы и грязи. Оранжевые и жёлтые блики отражались в его глазах, заполняя собой пустоту безжизненного взгляда.  Искусственное солнце создал он, утеряв благосклонность бога. Искусственные улыбка, движения и поведение. Гоголь был хорошим актёром и мог запросто перевоплотиться в кого угодно.  На самом деле он всегда был плохим человеком.  Я всегда всё жгу дотла, я ребят не из доброй сказки Тяжёлый лом глухо упал на землю. Николай улыбнулся и подогнул колени, рассаживаясь на влажной траве. Нет лучше запаха, чем жареного мяса вперемешку с горьким дымом. Настоящее счастье. Лишь бросая спичку в заполненной газом квартире или зажжённую свечу в запертом со всех сторон доме тёмной ночью, когда хозяева спят, он мог почувствовать себя живым. Являясь богом смерти, забирая чужие жизни, он мог хотя бы на пару дней подержать в руках свою, ощутить её тяжесть и вязкую, податливую структуру.  Нащупав в кармане старенький, ещё со студенческих времён портсигар, Гоголь достал из него аккуратно свёрнутую самокрутку.  Терпкий дым заполнил лёгкие, перемешиваясь с куда более токсичным. Наполненность.  Дымится стол, дымится дом, дымится самокруточка…  Вдалеке послышались сирены. Они всегда сопровождали его, отставая лишь на несколько шагов, звенели в ушах, мигали вспышками перед глазами наравне с искрами пламени.  Поднявшись и отряхнув чёрный кожаный плащ от грязи, он зажал скрутку зубами и убрал лом в рюкзак. На сегодня дело закончено.  Последний язык пламени полыхнул и растворился, касаясь его плеч своим обжигающим теплом.  Чёрный дым дружески сокрыл фигуру, проскользнувшую между извитых деревьев. 

🕊️

Мама, ваш сын прекрасно болен, у него пожар сердца…

Квартира встретила привычным холодом. Однако стоило Гоголю повесить плащ, он заметил, что коврик у двери лежит не так, как обычно. Николай ногой сдвинул его на место, хмурясь. Он никогда раньше не менял его положение, когда приходил. Лишь после в глаза бросились влажные следы на полу, которые уже почти высохли. Напрягшись, что к нему кто-то проник (ведь такое уже происходило раньше, когда он только начинал свою деятельность, и это не обязательно были копы), и что этот кто-то, наверняка, ещё внутри, ведь следы вели только в одну сторону, мужчина достал из внутреннего кармана плаща пистолет. Снял с предохранителя, быстро разулся и прошёл в квартиру. Запахло смертью и погребальным ладаном. Он пошёл в самую дальнюю комнату его скромного пристанища, бегло осмотрев маленькую кухню и ванную.  Запах усилился. Теперь к нему примешалась темпера, огранённая нотами металла. И в довершение, вишенкой на торте — ничем не примечательное мыло без отдушек, которым в его окружении пользовался лишь один человек… Пистолет в руке дрогнул, когда Гоголь потянулся к выключателю, ведь в спальне царила тьма. Шторы были наглухо закрыты, хотя Николай всегда оставлял просвет.  — Не включай. — приказной, но спокойный тон шёлком прокатился по ушам. Николай почему-то подчинился, положив левую руку поверх правой, уже обеими сжимая оружие. Глаза, привыкшие к темноте, смогли различить фигуру, притаившуюся в углу. Гоголь подумал, что перебрал с дурманящим табаком, ведь происходящее сейчас было просто невозможно.  Пока он прибывал в смятении, Достоевский подошёл, мягко опуская пистолет. Одно его касание, голос, взгляд действовали на зачерствевшего мужчину гипнотически, и ни перед кем Гоголь не мог преклонить колени, кроме него.  Обжигающий холодом омут глаз мифической сиреной затянул на глубину Марианской впадины.  Тонкие пальцы вплелись в непослушные пшеничные волосы, среди которых уже блестела седина. Фёдор укоризненно хмыкнул, отстраняясь. — Что же ты с собой сделал, Николай?  Как сладко звучало своё имя на его устах. Внутри разгорался горячо любимый Гоголем пожар.  Распахнув широко-широко глаза, стараясь уловить каждый миллиметр человека напротив, он резко притянул Фёдора к себе. Гоголь всё ещё не верил, что Достоевский реален здесь. Возможно, он окончательно поехал головой… Под рёбрами защекотало, когда в область печени ткнулся его же пистолет. Безумная улыбка дёрнулась на устах обоих, застывших в поминальном молчании.  — Не спросишь, почему я здесь?  — Ты пришёл забрать мою грешную душу?  Блондин рассмеялся, оставляя лёгкий поцелуй на его скуле. Кожа была всё такая же холодная и тонкая, прямо как семь лет назад. Его мраморная статуя. Фёдор своей священной рукой успокаивающе погладил его по спине, забираясь под хлопковую ткань водолазки.  Николай растворялся под ним, словно золото в царской водке. Ещё немного, и собирать будет нечего… Костлявая рука самой смерти сжалась на его горле, перекрывая кислород. Гоголь вдохнул хрипло и схватился обеими руками за Фёдора.  — я работаю в ФСБ. Но не переживай, я не буду тебя арестовывать, хотя следовало бы. — немного ослабив хватку на чужой шее, Достоевский коснулся тонкими губами сонной артерии, чувствуя, как яростно бьётся чужое сердце.  — Но… я думал, что ты мёртв!  В голову полезли старые, уже покрытые слоем пыли воспоминания, когда Гоголь держал в руках газету с кричащим заголовком: «Один из самых влиятельных людей страны, Ф. М. Достоевский, найден мёртвым в своей квартире. Предположительно, он покончил жизнь самоубийством.». Чувство опустошения, смертельной тоски обволокло его плотным коконом, заставляя лишь сжимать побелевшие пальцы на дешёвой бумаге.  Прошёл всего год после выпуска, и человека, которого по праву называли вундеркиндом и которому пророчили карьеру в космической сфере, не стало. Так просто. Его больше нигде нет. Больше не существует. Николай больше никогда не услышит его тёплый, спокойный голос, больше не увидит его отрешённый взгляд, всегда где-то не здесь, занятый глобальными вопросами мироздания.  Фёдор был единственным, кто мог на него повлиять. Тем, кто мог успокоить и уравновесить во время изматывающих скачков настроения. Неужели тот, кто столько раз забирал у него из рук лезвие, не сумел справиться с самим собой? Или же причина крылась куда глубже, чем Гоголь мог понять? После этого оглушающего события Николай ещё долго не мог прийти в себя. Глаз начал дёргаться на постоянной основе, и он чувствовал, как теряет контроль. Когда другие руки перестали касаться его, мужчина понял, что не может жить самостоятельно. Николай оказался слишком зависимым от своего личного Бога.  В конце концов он перестал принимать таблетки, то ли стараясь забыться в длительной стадии мании, то ли стремясь исчезнуть в тяжёлой, смрадной депрессии. Если Фёдор наложил на себя руки, то он в аду. Тогда они точно встретятся на том берегу, и Николаю больше незачем было возвращаться к людям.  Однако что-то продолжало держать его. Потеряв смысл, он нажал на газ, не боясь разбиться. Кровь на руках, не только его собственная, хоть на пару часов позволяла заполнить чёрную дыру в груди, удобрить выжженное поле в надежде, что там снова вырастут цветы. Так Гоголь и открыл в себе талант убивать. — Так и есть. По крайней мере, для всех остальных людей, не относящихся к высокопоставленным. Я пришёл, чтобы забрать тебя.  В месте, где, должно быть, находится сердце, растёкся горячий шоколад. Николай снова почувствовал себя полноценным, даже не лишив никого жизни. Его гетерохромные глаза широко распахнулись. — Ты согласен следовать за мной?  Не в силах ничего сказать от восторга и странных ощущений, нарастающих во всём теле, Гоголь торопливо закивал. Фёдор в ответ оставил на его лбу божественный поцелуй. В момент Николай перестал чувствовать своё тело, глаза его заволокла дымка. 

🕊️

Убаюкивающая колыбельная звучала в голове и, несмотря на то, что вместо снов была чёрная бездна, Гоголь был рад. Впервые за несколько лет (не считая тех недель, когда он злоупотреблял снотворными) его не преследовали кошмары.  Просыпаться было тяжело. Всё тело налилось свинцом, а взгляд отказывался фокусироваться хоть на чём-то. Заторможенность и лёгкое головокружение были похожи на эффект после сильных транквилизаторов. Но в конце концов Николай разглядел незнакомый бетонный потолок. В его квартире на двенадцатом этаже точно был не такой… Сквозь пелену забвения начало пробиваться осознание. Гоголь не помнил, как тут оказался, как не помнил и последний день перед тем, как… потерял сознание? Да, вероятно, ведь он точно запомнил, если бы уснул. Приподнявшись на локтях, он тут же упал обратно. Голову прострелило вспышкой болью, и она закружилась пуще прежнего, перед глазами пробежали мушки. В горле пересохло настолько, что стало мерзко глотать густую слюну. Живот, отличавшийся крепостью, впал. Значит, он спит уже давно?  Внезапно послышался щелчок открывшейся двери, кажется, слева. На периферии мелькнула тёмная высокая фигура, которая уже через секунду оказалась совсем рядом. Даже напрягшись, Николай не мог разглядеть лицо. Оно расплывалось и замыливалось, смешиваясь в один непонятный ком.  — Как себя чувствуешь, Николай?  Знакомый голос теплом отозвался в сердце, заставляя неприятные симптомы отходить на второй план. Прямо перед его лицом показались сияющие пурпуром глаза. Они всегда были такими яркими?  Прокашлявшись, Николай наконец смог ответить что-то внятное, хотя язык ему мало повиновался. — Слабость, но, в целом, в порядке… где мы, Фёдор?  Тонкие холодные пальцы убрали с его лица взмокшую чёлку и остудили нагревшийся лоб. Фёдор обошёл лежащего и снисходительно улыбнулся, — в моём крысином пристанище. Антураж этого места должен быть тебе знаком и роден . Николай удивлённо приподнял брови и, не без чужой помощи, встал с постели. По всему телу всё ещё расползалась слабость, однако рядом с Фёдором было куда легче. Серые безликие стены, такой же пол. Похоже, они действительно в подвале, ведь в нос начал пробиваться запах сырости с оттенками плесени. Было холодно, и Гоголя после жара начало знобить. В углу комнаты стоит простой стол и табуретка. На них лежат какие-то бумаги и книги, но Гоголь своим посаженным зрением едва ли мог различить хотя бы их очертания. Босые ноги наконец коснулись пола.  — Почему ты раздел меня, Фёдор? — решил всё-таки поинтересоваться, ведь только сейчас заметил, что находится в одной футболке. Благо, своей, ибо фёдорова на его крепкое тело бы не налезла. — Не переношу когда люди спят в том же, в чём ходили по улице.  — Даже если кровать находится в грязном сыром подвале?  Достоевский хмыкнул, поддерживая Николая за талию на случай, если его ноги подкосятся. У него действительно было странное представление о чистоте, но какое уж есть.  — Постель – священное место, и оно всегда должно быть ухожено. Неважно, какая обстановка вокруг.  — Похоже на тебя. Так… зачем я здесь?  — Так тебе всё и расскажи. Для начала тебе нужно прийти в себя, похоже, ты был так поражён нашей встречей, что вырубился на много часов. — разумеется, Фёдор не стал уточнять, что мужчина уснул от небольшой дозы клофелина, незаметно введённого в его шею, пока Николай был обескуражен его появлением.  Достоевский подал Николаю трость, а сам отошёл к столу, разливая по двум кружкам из принесённого чайничка ароматный напиток. Пар согрел холодные пальцы, а тягучий жар патокой растёкся по горлу. Сразу стало веселее, что же это за авторский рецепт Ивана?… Пока Фёдор отвернулся, доставая из-под книг какие-то бумаги, Гоголь прильнул к нему со спины, утыкаясь носом в шею. Кажется, он всё ещё не мог поверить, что мужчина вообще реален и вполне себе жив. Достоевский лишь мягко улыбнулся, поворачиваясь и целуя его. Божественный поцелуй.  И только сейчас Николай понял, насколько сильно скучал. Сейчас, прижимаясь телом к телу, чувствуя какое-никакое тепло жизни, слыша его сердце — горечь разлуки, давно осевшая на корне языка, наконец впиталась в кровь, сменяясь опьяняющей сладостью. Достоевский был его кислородом, благодаря которому пламя внутри разгоралось всё больше, и ничто уже не сможет его потушить… только если полностью заблокировать доступ воздуха.  — Федь… пожалуйста, не пропадай больше никуда! Я без тебя теперь точно умру! Сильные руки блондина крепко обхватили узкую талию, поцелуй стал горячее и глубже.  — отошёл от шока? — Фёдор улыбнулся, никак не выказывая недовольства. Они никогда не заходили в своих дружеских отношениях дальше поцелуев, но почему бы не попробовать?  — Meine Liebe, komm zu mir , — пальцы Достоевского коснулись его затылка, вплетаясь в волосы, а рука, опущенная на поясницу, надавила, заставляя мужчину последовать за ним к постели. Однако Гоголь резко двинулся в сторону, прижимая его к столу. Разноцветные глаза натурально горели, ослепляя сильнее самого солнца.  Фёдор в отместку впился в его шею, оттягивая кожу зубами. Запах жжёного дерева, кажется, навсегда впитавшийся, кубинского табака и, почему-то, лимона. Лёгкая кислинка возбудила рецепторы, и мужчина примкнул ближе, кусая сильнее. Николай громко промычал, оттягивая чёрные волосы.  Внезапный рывок и Гоголь всё-таки оказался в постели. Неожиданно сильные руки Фёдора стальной хваткой держали его запястья над головой. Глаза мужчины удивлённо распахнулись, но, стоило им встретиться с тёмными аметистовыми — тут же прищурились игриво, как у кота, сотворившего шалость.  Жадный взгляд сверху — Фёдор тоже соскучился. Мягкие касания вдоль живота лишь обманка, затишье перед бурей. На деле же за шкурой овцы скрывается страшный, изголодавшийся хищник. Жар растёкся внизу живота, когда брюнет обхватил пальцами его давно вставший член. Больше Гоголь не чувствовал усталости.  Глубокий, наполненный отчаянием стон, их тела соприкасаются в жарком поцелуе, Достоевский обхватывает оба истекающих члена и сам охает от пронёсшегося по кровотоку электричества. Фёдор обводит своими длинными пальцами венки, гладит обе головки и сжимает сильнее. Естественная смазка обильно стекает, вызывая по телу Николая дрожь. Он хочет ещё, ещё ближе, ещё горячее… Блондин хватает своего возлюбленного за шею, притягивая к себе в собственническом поцелуе, а второй рукой торопливо раздевает. Достоевский отвлекается от ласк и перехватывает её на уровне груди. Обжигающий шёпот на ухо «нельзя, иначе ничего не получишь», вызывающий мурашки, и Николай буквально растекается под ним, обхватывая крепкую спину с россыпью тёмных родинок ногами.  Фёдор был не менее возбуждён, его член точно так же стоял колом, уже болезненно требуя продолжения, однако он, почему-то, всё ещё сохранял самообладание.  Гоголю не оставалось выбора, и он подчинился, закусывая губу. На языке явно чувствовался вкус Достоевского, сейчас отдающий миндалём и чем-то жгучим, не поддающемся описанию. Если бы Гоголь был вменяем, он бы охарактеризовал это как «умами».  Брюнет сжал мягкие бёдра пальцами и свёл их вместе, немного приподнимая. Внезапно толкнулся между, проникая в своеобразное «лоно». Члены снова соприкоснулись, и Гоголь натурально затрясся, немо открывая рот. Достоевский навалился на него своим телом, входя ещё раз. Бархатная кожа с внутренней стороны была очень чувствительной и обхватывала член так хорошо, что Фёдор готов был зарычать.  Влажные хлюпы и расходящееся по телу тепло ощущались как что-то давно забытое, но естественное. Последний, особенно сильный, глубокий толчок — и Николай пал, но не в ад, а на нежную траву райского сада. Сперма обоих растеклась по его животу и ногам, однако Гоголь не выглядел порочно. Фёдор смог полюбоваться им и убедиться в тех чувствах, которые происходят в его сердце, прежде чем обессилено упасть сверху. Тяжёлые, но удовлетворённые вздохи наполнили комнату. Между телами обоих, в области сердец, разгоралось пламя.  Несомненно, Николай согласен помочь Фёдору с чем угодно, лишь бы огонь внутри никогда не затухал.