Оскал богов

      Порывистый не в пример отца Казумори выбегал на улицу каждые десять минут. При этом он проявлял завидную выдержку, постоянно снимая и надевая зимнюю обувь, а также накидывая на плечи хаори.       Мать беспокоилась, что он простудится, но давала ему достаточно свободы для проявления привязанности. Кто, как ни она, вышедшая замуж за бывшего врага, знала, какие причудливые формы может принимать любовь.       Перемешивая почти готовый суп-мисосиру, она с умилением следила за махинациями пятилетнего сына с одеждой. Его ожидающее лицо было таким же серьезным, как у его отца. Изуна привыкла не скучать по советнику Хокаге. Большую часть дня у нее хватало обязанностей: первый ребенок, ставший плотью заключенного мира, требовал ответственного подхода, поэтому Изуна лично занималась с Казумори. К тому же на ее плечи выпала разработка системы обучения для академии ниндзя. Идея принадлежала Тобираме, но усовершенствование она убедила поручить другим людям. У Изуны вскоре после рождения первенца открылся неожиданный талант ладить с детьми. Отпрыски Сенджу на детских площадках быстро подружились с ней.       Казумори, в чьих интересах числились только интеллектуальные игры, смотрел на то, как мать веселилась с чужими детьми, с каким-то снисхождением и даже покровительским расчётом, но, по крайней мере, не со стыдом. И на том спасибо. Зато отца с очередного совещания дожидался как типичный пятилетка. «Ну ма-а-а-ам, — ныл Казу, дергая ее за рукав ханьфу. — Когда уже па-а-апа придет? Сколько можно жда-а-ать?! Эти тупые старейшины ничего без него не мо-о-огут!»       Изуна раздражалась от частоты растягивания гласных и восклицала, всплеснув руками: «Да придет твой папка, куда денется? А если не придет, — тянула губы куноичи в хищном оскале, — я его накажу, хочешь?»       Сын привычно менялся в лице и загораживал своей низкой фигурой воображаемого отца. «Нет! Я знаю, что о тебе говорят! Ты любишь грязные приемы! Я не позволю тебе использовать их против отца!»       Изуна, умиляясь поведением сына, щадила его гордость и сдерживала улыбку, поскольку это было бы считано как оскорбление. Наверное, не будь она его матерью и старшей, он бы вызвал ее на спарринг. Но в этот раз чуть не плакала и не сгибалась пополам от смеха, зародившегося в животе. Казумори фыркнул от бессильной злобы: «Ты как малявка, окаа-сан. Да ну тебя».       Маленькая копия Тобирамы ещё только училась быть им. Невзирая на ясный ум, доставшийся в наследство от отца, в венах Казумори вместо крови текла чисто учиховская гордость. На прошлой неделе на недавно отстроенной детской площадке (по ее чертежу!) Казумори впервые заговорил с девочкой. Все дети — не только Учиха и Сенджу, но из других недавно присоединившихся кланов — по велению родителей пытались подружиться с ним. Казумори в пределах вежливости отшивал всех. Но одна малявка из клана Яманака ни разу к нему не подошла. Это задело его самолюбие и вынудило проявить инициативу. Он был вновь проигнорирован и не мог оправиться от этого удара.       Тобирама бы никогда без надобности не побеспокоил человека, которому на него наплевать. Сын злостью на белокурую девчонку доказал принадлежность к клану Учиха. Тобирама, конечно, не был в курсе всего, что происходило в жизни сына. Это даже радовало Изуну: будь наоборот, Тобирама бы подмял сына под себя. Подавил его волю упреками: «Это не рационально», «Переделай», «Шиноби должен контролировать свои эмоции», «Мы с твоей матерью несли бремя войны, а ты должен нести бремя мира». Каким бы гениальным создателем дзюцу он ни был, он только учился быть отцом. И все-таки она мелочно подмечала, что справляется лучше.       Обижало, что сын привязан к отцу больше, но, наверное, это было связано с недоступностью Тобирамы. Внимание такого человека хотелось заслужить едва ли не на уровне инстинкта. Конечно, наедине с семьей он улыбался и шутил чаще. Маска идеального политика спадала, и он почти походил на обычного человека. Насколько обычным можно назвать умелого шиноби.       Изуна ожидала, что совместная жизнь с Тобирамой начнется с конфликтов, но из-за того, что они редко пересекались, поводов не возникало. Придумывать их Изуна ленилась. Тобирама не жалел для жены необходимой ласки — лишь после рождения сына она догадалась, что он трогал ее, потому что это было приятно ему. Это открытие удивило: они привыкли бояться тел друг друга. Все лето их близости Изуна морщилась, когда Тобирама входил в нее. Он просил ее расслабить ноги каждую ночь. Ей было больно дольше, чем несколько раз. Он двигался с методичной нежностью, но Изуне буквально приходилось бороться с воплем в голове, который прежде спасал жизнь: «Что ты делаешь, тупица?! Этот человек опасен. Он убьет тебя, если ты отдашься ему. Ты должна быть настороже! Ты дура, если думаешь, что ему нравится тебя трахать! Это же Тобирама Сенджу — он просто ждет, когда ты отпустишь контроль, чтобы вогнать кунай тебе под ребра!»       Голос был оглушительным. Когда Тобирама ускорялся в конце, и она готова была застонать ему в ухо от нарастающего удовольствия, голос требовал хотя бы выдрать ему волосы для моральной компенсации. Тогда Изуна облегчала свою участь тем, что хватала Тобираму за шею и душила его. Изливаясь в нее, он даже получал от этого нездоровое удовольствие. Он делал несколько толчков, как бы заталкивая семя глубже, и выскальзывал из нее. После секса они оба не сразу шли мыться, а лежали молча довольно долго. Любимая часть вечера — это когда Тобирама брал ее на руки и, погрузив в воду, сам отмывал подсохшие остатки спермы, целовал ее макушку, вылизывал шрамы, как бы стирая историю войны.       И тогда даже панический голос затихал, обескураженный такой заботой ко вчерашнему врагу.       Тобирама очень хотел зачать ребенка. И для себя, и для нее. Чтобы от них отстали прежде, чем начнут донимать расспросами. Особенно старейшины с их неуемным любопытством на грани наглости. По правде говоря, брак Учиха-Сенджу можно считать дипломатически выгодным и без наличия детей, но с ними надёжнее. В сентябре стало известно, что она беременна. Тело Изуны наконец приняло Тобираму как отца ее ребенка. Загвоздка в том, что Тобирама будто утратил к ней интерес. Когда их тела не сливались в одно около недели, Изуна обеспокоенно спросила, не утратил ли он страсть к ней. Тобирама ответил после недолгой паузы:       «Я думал, тебе не нравится».       «Конечно, я была напряжена. Если я и допускала, что окажусь под тобой, то по принуждению. Но сейчас… наверное, это из-за ребёнка. В общем, ты можешь позволить себе быть грубым».       Похоже, эти слова были правильными. Что-то щёлкнуло в Тобираме — он не забыл прежнюю нежность, но стал более раскованным, как и сама Изуна. Она не стеснялась своего удовольствия, а предупреждающий голос раскололся на сотни стонов его имени, когда она была сверху, сбоку, прижатая к стене и делала все, что нравится.       Если Тобирама уважал ее как врага, то тем более уважал как спутницу жизни. Было непривычно ощущать тело врага в своем распоряжении, ровно как и отдавать ему свое. Но было в этих узах что-то необъяснимо правильное. Что получить другого можно только взамен на равнозначную жертву со своей стороны.       Изуну поразила готовность Тобирамы подставить ей, бывшему врагу, свои уязвимые места. Но не безвозмездно, а в обмен на ее слабости. Она обнажила свое горло, грудь, живот с благодарностью к выбору, который у нее был изначально: выходить за Тобираму замуж или нет.       Единственный раз на памяти Изуны, когда она накричала на него — это когда Тобирама назвал ее привычку закупаться у иностранных торговцев ханьфу расточительной. В военное время Изуна умела экономить. После смерти отца она стала советником Мадары и пристально следила за бюджетом. Но лёгкие и изящные наряды иностранных девушек ее привлекали больше, чем многослойные кимоно, а потому уже тогда, в отрочестве, она закупилась нарядами на собственные средства и тем более не собиралась отказывать себе в этом в мирное время.       Тобирама принял ее аргумент «хочу быть красивой и женщиной» с условием, что перед покупкой она будет советоваться с ним. Но Изуна читала в его глазах, как на странице книги: «А что тебе мешает быть красивой и женщиной в одежде предков?» Торговые пошлины, накладываемые зарубежом, повышали стоимость товаров до небес, но безумцы вроде Изуны всегда находились.       Что до их отношений за пределами дома, то когда Изуна входила в резиденцию Хокаге, она переставала быть женой Тобирамы. Она не была бывшим врагом или временным союзником. Она была равной. Тем необходимым винтиком в системе, без которого улыбки редели.       Однако же Хаширама встречал ее с таким радушием, как будто они не виделись вечность. Он даже раскрывал руки, точно для объятий. Иногда в его руки хотелось нырнуть просто для того, чтобы удивить Хашираму и, возможно, заставить приревновать Тобираму. Или возмутить. Что угодно, чтобы рябь эмоций пробежалась по его безразличному лицу. Но он был аки скала, на которой в будущем высекут его лицо. Хаширама как-то обмолвился, что мысли его брата не может прочесть даже каменный Будда. Изуна согласилась. Ей всегда приходилось догадываться, что чувствовал Тобирама. Если бы она не была хорошим сенсором, то ей было бы сложнее. Тобирама вмещал в себя бездну переживаний, от которой у слабого шиноби поехала бы крыша.       «Да у Тобирамы тоже поехала, — мрачно заключила Изуна, — в сторону безусловного контроля».       Когда брат спросил, не обижает ли ее Белый Демон, она оскорбилась: «За кого ты меня принимаешь, нии-сан?!» Она не осмелилась добавить, что за годы войны они слишком привыкли друг к другу, чтобы отпустить в иной мир. Их вражда плавно перетекла в брак.       Тобирама был честен с ней в ненависти и также честен в… любви? Поскольку слова Хаширамы о невозможности прочитать его младшего брата были проницательны, то Изуна не надеялась услышать заветное признание. Тобирама сказал иначе после рождения сына — «Я рад, что ты выжила». Его мать скончалась в родах младшего сына. Это было откровение хладнокровного стратега, которое она хранила в своем сердце.       Из размышлений ее вырвал визжащий от восторга сыновний голосок: «Мама, папа пришел!» Изуна нарезала тофу и кинула в кастрюлю. Как славно она подгадала время! Суп только сварился и ещё горячий.

* * *

      Тобирама разжимает кулак. В ладони оказалась печать. Он аккуратно складывает ее и, сев на земле, кладет в нагрудный карман. Беспокойно озирается по сторонам, не видя в округе ни одной живой души. Смутное воспоминание об эскизах техники пространственно-временного дзюцу. Острая боль, стрельнувшая в позвоночник. Несмотря на то, что Тобирама любит холод и закаляется под водопадом с детства, он замерз. Мужчина встал, отряхнув повседневную летнюю одежду от снега. Этот лес знаком ему. Он в стране Огня. Несмотря на простуженность после бессознательного лежания на морозе, он без труда разливает свою чакру по территории страны, одной энергией ощупывая знакомые потоки.       Ясно. Кланы Учиха и Сенджу переплетены, но не сражаются. Аниджа и Мито-сан здесь. Тоука тоже — судя по хаотичным, но не тревожным потокам, она тренируется. Он распахивает глаза и пытается объяснить присутствие в этом мире шиноби с точно такой же чакрой, как у него. Ближе всего к нему ребенок с внушительным запасом чакры. В одном помещении с ребенком женщина с подозрительно неприветливой, искрящейся чакрой. Это чакра женщины, которой не должно существовать в этом мире.       Горло Тобирамы щекочет сухой кашель. Он хватается за грудь, комкая ткань хаори. Мокрая ткань прилипла к спине. Завывающий ветер пронизывает до костей. Тобирама пытается согреться, но от пульсирующей боли в висках тяжело сосредоточиться. Прежде всего ему нужно посидеть у очага и выпить горячий чай.       Он месит сугробы ногами и смотрит в небо, чтобы отвлечься. Луна и звезды светят невероятно ярко, настолько ослепительно, как будто их вымыл кто-то. У Тобирамы мелькает чувство, что он не видел их такими много лет.       Идти быстрее и уж тем более бежать он не может.       Издалека наконец отчетливо выглядывает небольшой дом в традиционном стиле. Над дверьми-амадо неизвестный герб. Из дома ему навстречу выбегает мальчик лет пяти. Тобирама успел заметить, что на хаори мальчика красуется герб Сенджу. Мальчик подбегает к нему и обнимает за ногу. Тобирама не отстраняет ребенка, но и не предпринимает попыток приласкать. Как только он открывает пересохший рот, чтобы заговорить, мальчик зовет:       — Ото-сан! Ты сегодня долго.       Ото-сан? Он? Тобирама хочет возразить: «я не твой отец» или «ты обознался», но слова прилипают к нёбу. Мальчик смотрит на него с такой щенячьей преданностью, от которой сердце замирает в нерешительном вопросе: «Чем я заслужил такую любовь?»       — Ты замерз, — констатирует мальчик, поднимая лицо. В его темных глазах уже читается что-то взрослое, оценивающее. — Мама говорит, что ты не бережешь себя. И что я не должен брать с тебя пример.       «Твоя мать права. Брать с незнакомых людей пример — провальная идея», — вертится на языке, но он сглатывает горечь молчания. Мальчика не озадачивает ответная тишина. Похоже, его отец не из болтливых. Он берет Тобираму за указательный палец и ведет в дом. Оказавшись в гэнкане, Тобирама вытряхивает растаявший снег из сандалий за порог и плотно закрывает дверь. Обувь он ставит просушиться у стены. В тепле начинает клонить в сон. Он зевает в ладонь. «Сын» не ждет его, а проходит в прихожую. В кухне шумит кран.       Тобирама, не теряя бдительности, следует за мальчиком. С его волос и одежды стекает вода, оставляя мокрый след. Он видит ее со спины. На столе уже накрыто на троих. Она нарезает овощи прямо над пиалой с отварным рисом. Тобирама всегда предпочитал функциональность. Почти родная чакра, которая недавно потухла по его вине, обнимает веселостью. Она... счастлива? Она должна быть мертва. Оборачиваясь, она развеивает его сомнения. На Тобираму она даже не смотрит, как будто не ждет подвоха. Будто привыкла вот так ужинать с ним. Она ставит пиалу и наконец вскидывает ресницы.       Учиха Изуна, жизнь которой прервалась каких-то пару дней назад, смотрит на него с явным неодобрением, но в глазах ее нет ни тени ненависти или злорадства.       — Тобирама, — она поприветствовала его таким тоном, точно собиралась отчитать. — Что с одеждой? — Изуна приблизилась к нему без спешки, но он все равно забыл, как дышать. Мышцы под облипившей кожу одеждой заметно напряглись. Изуна смотрит вопросительно и как-то жалостливо. Она прикоснулась к его щеке. — И ты такой холодный.       — Изуна, — имя-приговор, которое он уже похоронил, сорвалось с его уст резче, чем планировалось. Но другая грань этой резкости была мольба. — Ты живучая.       — Да что с тобой сегодня? С утра был какой-то раздраженный, и теперь... ах...       Он схватил ее за запястье, не сдавливая, и отнял от своего лица. Его щеки и нос, целованные морозным румянцем, выглядели очаровательно. В глазах Учиха-химе читалась эта чужеродная нежность, которая не вязалась с образом кровожадной куноичи, из-за кошмаров о которой его подбрасывало по ночам.       — Как ты выжила? — он стряхнул ее руку, как недоразумение. — Это твое гендзюцу?       — Тобирама, я не понимаю...       Тобирама был осторожен. Он никогда не смотрел Учиха в глаза, но что, если ее смерть ему лишь приснилась? От редких соплеменников, выживших после цукуёми, он слышал, что мир, воссозданный гениями иллюзий, был плотным, осязаемым. Запах отходов, металлический вкус собственной крови во рту, оглушающие звуки; пульсирующая, режущая, колющая... боль, боль, боль... многие сходили с ума от пережитого, и смерть была милосерднее.       Он знал свою Учиха. Она была воплощением коварства. Почему бы не свести его с ума, показав ему выдуманные миры? Но ребенок... даже если он был иллюзорен, она была его матерью. Изуна, словно прочитав его мысли, повернула голову к сыну:       — Казу, нам с твоим отцом нужно поговорить. Потерпишь?       Губы мальчика упрямо дрогнули.       — Никуда я не уйду! Ты будешь отчитывать папу. А пока я тут, вы не будете ссориться.       — Мы не собираемся ссориться, — с обещанием улыбнулась Изуна, наклонившись к сыну и потрепав его по щеке. — Дело не в том, что мы тебе не доверяем, а в том, что мы тебя оберегаем.       Мальчик фыркнул на манер Тобирамы:       — Это одно и то же.       Могла ли эта женщина создать настолько правдоподобную иллюзию? Температура тела поднималась. Что, если у него галлюцинации? Что, если Изуна пронзила его сердце, чтобы не отправляться на тот свет в одиночку, а после, когда он решился заглянуть в ее глаза в первый и последний раз, погрузила его в цукуёми? И все, что он видит, — это мгновение перед смертью?       — Казумори! — прикрикнула Изуна, и даже в этом крике было больше участливости и заботы, чем за все шепоты многих лет их вражды.       Похоже, это не редкость. Сын капризничает, а мать пресекает подобное поведение криком. Мальчик отработанно шмыгнул носом, давя на жалость, но, поняв, что это не произвело эффект, нехотя зашаркал босыми ступнями по полу. Изуна, ткнув Тобираме в грудь, возмущенно затараторила:       — В чем ты меня обвиняешь? И ты не ответил, откуда на тебе гребаная летняя форма!       Изуна злилась, но эта злость имела бытовой, а не убийственный характер. Тобирама оперся о стену и помассировал переносицу. Боль разгоралась в голове, как огненный шар. Учиха-химе взяла его под локоть и стала ласково уговаривать:       — Ладно, неважно. Ты плохо себя чувствуешь. Объяснишься завтра. И поверь: тебе лучше поправиться. Давай я отведу тебя в комнату. Нужно переодеть тебя и...       Чакра, так напоминавшая его собственную, сейчас была сзади. Изуна не выглядела шокированной, скорее утомленной.       — Тобирама. Значит, это снова твои фокусы?       — Не совсем.       Острая боль в затылке — и блаженная пустота.