И судьба сведёт нас в третий раз. Экстра

***

      Люмин спать не хотелось, банально не могла уснуть из-за боли, потому на данный момент сидела за храмом, наблюдая за звёздами. Чистое небо покрытое мириадами звёзд и яркая полная луна, освещавшая всю гору. Красиво и спокойно. Вдохнув полной грудью свежий воздух, девушка сразу же закашлялась, прикрывая рот рукой. Несколько минут кашель продолжался, а позже на ладони девушка заметила кровь. Опять. — Ночью прохладно, ты не должна так сидеть на голой земле, ещё и кашляешь, — позади послышалось ворчание Куникудзуши. Девушка откинула голову назад, чтобы увидеть юношу, быстро спрятав руку с кровью в траве. На пару секунд перед глазами всё стало мутно, но потом зрение вновь приобрело чёткость. Кажется, если этой ночью с ней что-то случится, то в храме обязательно позаботятся о Куникудзуши. — А тебе уже давно пора спать, — усмехнулась путешественница, на что юноша смутился, усаживаясь рядом с Люмин. — Тебе тоже, — проворчал Куникудзуши, придвинувшись ближе к девушке, почти касаясь плечом её плеча. — Совсем себя не бережешь, теперь ещё и лекарства от простуды тебе будет нужно пить. Не стоило тебе тогда так опрометчиво плескаться в воде. — Зануда. Весело же было, — девушка усмехнулась и, подвинувшись в плотную к Куникудзуши, положила голову ему на плечо. — Лучше оглянись вокруг, посмотри, как сегодня красиво небо. И луна прекрасна сегодня, не правда ли? — Люмин продолжала смотреть на небо — Угу. Красиво, — искоса посмотрев на девушку, согласился Куникудзуши, только потом обратил свой взор к небу. — С вершины горы даже кажется, что стоит только руку протянуть, как коснешься неба. Однако, с видами на Утёсе Звездолова ничто не сравнится. Сядешь на саму край, свесишь ноги, словишь лёгкий морской бриз... Полнолуния особенно прекрасны там, хотелось бы оказаться там, — мечтательно и несколько устало поделилась Люмин. — Значит как только поправишься, то отправимся туда, — с большим энтузиазмом сказал юноша, нетерпеливо представляя, как вскоре они окажутся на том утёсе вместе. — Ты уже не раз упоминаешь его, видимо, и правда красивое место. — Мондштадт весь...кхм, — Люмин в очередной раз закашлялась, моментально закрыв рот рукой. И вот опять привкус крови ну языке. — Мондштадт сам по себе весь красивый, — быстро взяла себя в руки путешественница, хоть и с огромным трудом. Как же сильно всё горело внутри. — Все хорошо? — Он хотел было полностью повернуться к девушке, но Люмин сильнее прижилась к его плечу, останавливая. — Ага, всё отлично, — сделала нарочно веселый голос путешественница, смотря прямо на небо. Звезды перед глазами стали напоминать непонятные расплывчатые пятна. Только не сейчас, она ведь даже не успела ничего рассказать. — Лучше смотри на небо. Возможно увидишь падающую звезду и сможешь загадать желание. — И оно исполнится? — Звезды никогда не лгут, — улыбнулась мечница, боясь в этот момент посмотреть на юношу. Звезды лгут, она в особенности. — Так что да, исполнится. И снова перед глазами пелена, почти ничего не видно. Всё окружающее её теперь виделись лишь размытыми пятнами. К горлу в очередной раз подкрался кашель, но девушка всеми силами старалась его сдержать, старалась продлить этот драгоценный момент, не испортив его своей слабостью. Внутри неё будто всё горело, медленно возвращалась головная боль, отдавая то в затылок, то в виски. Теперь даже то, что она находится рядом с Куникудзуши не помогает облегчить боль, как раньше. Бездна, она думала, что у неё есть больше времени... — Люмин! Смотри! Смотри! Звезда упала! — Успел... загадать желание? — Тихо поинтересовалась путешественница, обращая взор к небу. Она больше не видела, перед глазами лишь неясная пелена. — Да! А вот ещё звезда падает! И ещё! — Голос Куникудзуши звучал радостно, весело. Радуется словно сущее дитя, хотя он и был по мышлению почти ребёнком. — Наверное... сейчас сезон звездопада? Красиво, — заставляет себя улыбнуться, притворяется, ведь уже ничего не видела. Жар внутри нарастал, головную боль больше нельзя было игнорировать, но Люмин не показала виду, не желала расстраивать раньше времени. Эти приступы сопровождали её всё путешествие в этом времени, но она нашла лекарство в лице Куникудзуши, однако сейчас даже и это не помогало. — Очень красиво, — голос радостный, восторженный. Люмин слепо ищет его руку, а когда находит, то крепко переплетает пальцы. — Да у тебя пальцы ледяные, — обеспокоенно говорит он. — У меня всегда так, — лжёт путешественница, Куникудзуши неохотно верит. Как же ей хотелось бы показать ему мир, хотелось бы многому научить, хотелось бы изо дня в день идти под руку, преодолевая все трудности. Вместе ведь всегда лучше, чем одному, жаль Люмин всё самое важное понимает так поздно, когда изменить уже почти ничего нельзя. Даже самая яркая звезда однажды потухает, увы, её свет также уже не исходе. Каждая клеточка тела кричит от боли, от жара, от страха... Судьба к ней несправедлива, почему она не может прожить счастливо эту жизнь? Почему конец неизбежно приближается к ней? Почему, когда всё только начало налаживаться, происходит это? Почему она должна умирать? За что? Она ведь постоянно всем помогает, так почему судьба к ней так жестока? Это плата за то, что она вмешалась в прошлое, тем самым, меняя будущее? Так она этого не хотела, у неё просто выбора не было. Боль уже расползлась по всему телу, так сложно было терпеть, так сложно было не подавать виду, иначе ведь он наведёт панику, хотя её уже нельзя будет спасти. Попав сюда исход был уже решён, она лишняя в этом времени, фальшивка, ведь настоящая Люмин ещё спит где-то далеко отсюда. Люмин полностью положила голову на плечо юноше. Сил нет держаться прямо, сейчас ещё упадёт. От её действия Куникудзуши замер, боясь пошевелиться, но всеми силами делал вид, что смотрит на звездопад. — Прости меня, — сказано слишком тихо, возможно вообще она это произнесла в своей голове. Удары сердца всё медленнее и медленнее. — За что? — Удивляется он словам путешественницы, наконец оборачиваясь к ней, обращая внимание на то, как ослабла хватка на его руке, как опустилась другая её рука, как закрыты были глаза. — Ты спишь? Юноша свободной рукой касается щеки путешественницы, мягко проводит до подбородка... — Люмин? — Хмурится юноша заподозрив что-то неладное. До него не сразу доходит, что она даже не шевелится. — Люмин!? — Ммм... Малыш, не кричи, я просто устала, — ворчит путешественница, — девушка трётся щекой о плечо юноши, вновь замирая. К счастью, Судьба решила сжалиться над ней. В эту ночь Люмин осталась жива, пережив критический момент для своего организма, хотя мысленно путешественница уже была готова попрощаться с жизнью, нет, она чувствовала, что не переживёт эту ночь. Но чудеса бывают даже в ее жизни, и девушка была готова еще долго благодарить судьбу за данный ей шанс остаться с тем, кого она любит.

***

      Пробуждение выдалось несладким. Все тело путешественницы болело в разных частях, и двигаться от этого было невыносимо. С громким болезненным стоном девушка привстала на локтях, удивляясь, как же ужасно она себя чувствовала. Всё-таки зря они тогда решили поплескаться в море — это плохо сказалось на и так истощенном организме мечницы. Соленая вода, холодные брызги, смех Куникидзуши, который впервые за долгое время казался таким беззаботным... А теперь она расплачивалась за эту мимолетную радость каждой клеткой своего тела. Люмин оглядывается вокруг. Теплый свет лился из окна, полы из красного дерева, светлые стены. Кажется, это была комната при храме, которую им выделила Гудзи Яэ, только девушка никак не могла найти взглядом малыша. Отлучился? Почему-то каждый раз, когда она вот так просыпается — почти всегда одна. Это уже превращается в закономерность. Футон, на котором она лежала, был застелен мягким одеялом с вышитыми сакурой подушками. Рядом стоял небольшой столик с остывшим чайником и пустой чашкой — видимо, кто-то сидел здесь совсем недавно. На сложенном у изголовья полотенце все еще чувствовался слабый аромат лаванды, которой здесь, кажется, пропитывали всё. С потолка свисала бумажная лампа, отбрасывая на стены причудливые тени, за окном тихо переговаривались птицы, а где-то вдалеке слышался мерный звон храмового колокола. Встать у Люмин не получилось, сил не было, и ноги отказывались держать ее. Да уж, кажется, она совсем плоха, раз устоять на своих двоих не может. Она попыталась снова, опираясь на шаткие руки, но тело предательски дрогнуло, и девушка бессильно опустилась обратно, закусив губу от досады. На тумбочке она заметила сложенную марлю и таз с уже остывшей водой. Хотя она должна благодарить, что жива, ведь могла и не пережить ту роковую ночь. Вмешался ли кто-то в её судьбу, или она сама смогла её изменить? Теперь не узнать, но самое главное – она жива, она остаётся рядом со своим любимым, не причинив ему боль, не заставив почувствовать всю тяжесть потери. Воспоминания о юноше заставляют её осмотреться, понимая, что Куникидзуши рядом нет. И хотя путешественница понимала, что они в храме и ему, по сути, никто не должен причинить вреда, сердце все равно болезненно сжалось от того, что его нет рядом. Она перевела взгляд на входную дверь — та была приоткрыта, и сквозь щель виднелась часть веранды и деревянные перила, за которыми начинался сад. Возможно, он просто вышел подышать воздухом или поговорить с жрицами. Или, быть может, отправился за лекарствами. А может... Понимая, что из-за своего состояния сейчас даже выйти из этой комнаты не сможет, а голос предательски сел, вырываясь из горла тихим хрипом, девушке осталось только лечь обратно на такой уютный и мягкий футон, пахнущий травами. Она откинулась на подушки, уставившись в потолок. Где-то в углу комнаты тихо потрескивал фимиам, распространяя успокаивающий аромат сандала и хризантемы. На стене висел небольшой свиток с каллиграфией, смысла которого Люмин не разбирала, но сама надпись казалась умиротворяющей. На подоконнике стояла маленькая статуэтка лисицы — символ этого храма, с хитрым прищуром наблюдающая за ней. Сон не шёл, хотелось пить, а желудок просил хотя бы кусочек чего-нибудь съестного, протяжно взвывая, как будто она не ела неделю точно. Люмин попробовала сглотнуть — горло было сухим и саднило, язык казался наждачной бумагой. Она потянулась к столику, надеясь дотянуться до чайника, но даже это простое движение заставило мышцы болезненно заныть. Кончики пальцев едва коснулись края столешницы, но чайник стоял слишком далеко. — Черт... — прошептала она осипшим голосом, уронив руку. В этот момент за дверью послышались шаги. Легкие, почти неслышные, но она узнала бы их из тысячи. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, разгоняя по ослабевшему телу остатки тепла. Дверь тихо скользнула в сторону, и на пороге появился он. Казалось, выглядел он даже хуже, чем Люмин, хотя его происхождение не давало ему уставать даже если недели без сна и еды, все же Куникудзуши не был человеком, но Люмин глубоко заблуждалась. Его взгляд опущен в пол, плечи поникли, да и сам он словно уменьшился, чуть ли не сгорбившись. Весь его вид выдавал некую скорбь вселенского масштаба, и для Люмин это показалось забавным, хотя она быстро избавила себя от этих мыслей. Она долго думала, что все происходящее с ней в этом мире забудется, стоит ей только вернуться, но теперь все иначе. Она не вернулась, выжила, следуя своему искреннему желанию остаться рядом с ним, рядом с тем, кому так просто отдала свое сердце. Когда он наконец посмотрел на нее, встречаясь со взглядом тусклых золотых глаз, то моментально встрепенулся, падая перед ней на колени. Деревянный пол глухо стукнул о его коленные чашечки, но он, кажется, даже не заметил боли. — Люмин! — его голос дрожал, и, кажется, он хотел сказать что-то ещё, однако слова так и остались на кончике языка. Он хотел ее коснуться, но не решался, не знал, куда себя деть. Его руки взметнулись в воздухе, замерли в сантиметре от ее плеча, сжались в кулаки, разжались снова. Глаза красные, с припухшими веками, лихорадочно скользили по ее лицу, будто он боялся, что стоит ему моргнуть, и видение исчезнет. — Ты правда очнулась... Девушка делает попытку привстать. Второй раз это даётся ей куда легче и не так болезненно, хотя дотянуться до него всё ещё сложно, пока он сам не подаётся ей в объятия, причитая: — Тебе нельзя вставать, раны могут открыться, — говорил он ей куда-то в шею, пока крепко обнимал. Его голос срывался на полуслове, и Люмин чувствовала, как его плечи мелко дрожат. Он прижимал ее к себе так, словно боялся, что ее снова заберут, что она растает в его руках, как утренний туман. Его пальцы вцепились в ткань ее одежды, комкая ее, и она ощутила, как что-то горячее и влажное капнуло ей на ключицу. Люмин, ослабшими руками гладила Куникудзуши по волосам, замечая, как его вуаль упала почти у самого входа. Пряди были спутанными, и она принялась мягко распутывать их, водя пальцами от макушки к затылку, как делала уже много раз. Его дыхание, сбивчивое и горячее, обжигало ее шею, а сам он казался таким хрупким сейчас, таким... человечным. — Малыш... — её тихий хриплый шёпот звучит незнакомо даже для неё самой. — Всё хорошо, — ей удаётся мягко поцеловать его в висок, задерживая этот поцелуй гораздо дольше положенного. Его кожа под губами была солоноватой на вкус, и Люмин поняла, что он плакал. Плакал, пока она спала. Сидел рядом с ней, держал за руку, ждал, когда откроет глаза, и не знал, сможет ли когда-нибудь увидеть их снова. — Не смей больше так, — прошептал он ей в плечо, и его голос звучал глухо, надломленно. — Не смей умирать. Никогда. Слышишь? Люмин продолжила гладить его по голове, чувствуя, как напряжение постепенно покидает его тело. Он больше не дрожал, но и не отпускал её, словно боялся, что стоит ему ослабить хватку, и она исчезнет. — Я здесь, — тихо сказала она, касаясь губами его виска снова, а потом спускаясь ниже, к скуле, где застыла едва заметная дорожка от слезы. — Я никуда не уйду. Он поднял голову, и Люмин наконец увидела его лицо. Всегда безупречное — сейчас оно было открыто, как никогда. Красные глаза, покрасневший нос, губы, которые он искусал в кровь, и взгляд полный такой боли и облегчения одновременно, что у нее перехватило дыхание. — Глупая, — выдохнул он, но в этом слове не было злости. Только бесконечная нежность и страх, который еще не успел отпустить его. — Какая же ты глупая. Он коснулся ее лица дрожащими пальцами, провел по щеке, по скуле, по губам — легко, как дуновение ветра, будто проверяя, настоящая ли она. А потом прижался лбом к ее лбу, закрывая глаза, и они просто сидели так, дыша одним воздухом, слушая, как за окном тихо шумит ветер в ветвях сакуры, как где-то вдалеке перекликаются птицы. — Я думал... — начал он и замолк, не в силах закончить. — Знаю, — перебила она, накрывая его ладонь своей. — Но все уже хорошо. Он кивнул, не открывая глаз, и его пальцы переплелись с ее, сжимаясь с такой силой, будто он пытался запечатлеть этот миг в каждой клетке своего тела. — Только попробуй еще раз, — прошептал он, и в его голосе прорезались непривычные резкие нотки, хотя все еще дрожащие, все еще слишком уязвимые. — Жрицы говорили, что ты умрёшь, что от таких ран не выживают. Даже лекари разводили руками и говорили, что ты умрешь к следующему утру, и удивлялись, когда приходили на следующий день, что ты жива. Целый месяц... Целый месяц меня убеждали, что ты умрёшь, что тебе не выжить... Люмин слабо улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди, согревая даже самые отдаленные уголки измученного тела. — Такого не повторится, — прошептала она в ответ, касаясь губами его щеки. Он вздохнул, выдыхая вместе с воздухом ту тяжесть, что давила на него все эти дни, и наконец-то позволил себе расслабиться. Его руки обвили ее талию, и он осторожно, боясь причинить боль, опустил их обратно на футон, прижимаясь к ней всем телом, как ребенок, который боится темноты и держится за самое дорогое, что у него есть. — Не отпускай, — прошептал он куда-то в изгиб ее шеи, и это было так похоже на него, просить, умолять, показывать свою слабость только ей. Люмин обняла его, прижимая к себе, и закрыла глаза. — Никогда, — ответила она, и это слово прозвучало как клятва. — И я никогда тебя не отпущу. Люмин лишь усмехнулась его словам. Он сильно изменился с их первой встречи. Но это было и к лучшему, если она вдруг исчезнет из его жизни, он должен уметь выживать сам, но не сойти с правильного пути. — Я так сильно тебя люблю, – говорит он, а Люмин может лишь молчаливо принять это признание. Она знает, она понимает. Она чувствует то же самое, но как же ей тяжело произнести подобное вслух, потому что боится дать ложную надежду. Это сейчас она жива, а что если в следующий раз все закончится иначе? Что если на следующее утро она уже не откроет глаза? Эти тяжелые мысли не давали ей покоя, не давали ей делать то, что она захочет, не давали строить планы на будущее. — Тебе нужно выпить лекарство, а ещё промыть раны и поесть, а еще... — начал суетиться он, не зная, за что хвататься от радости. И все же когда Люмин закашлялась, он налил ей теплого отвара. — Не торопись, пей медленнее, — он придерживал путешественницу, готовый в любой момент помочь. — Спасибо, — девушка мягко улыбается, чувствуя горечь отвара на языке. Несмотря на то, что она только очнулась, ее опять тянуло в сон. Юноша молчал, не зная куда себя деть. Ему столько нужно всего сделать, но он боялся покидать эту комнату. — Малыш? — Мне нужно сходить за чистой теплой водой, та, что есть уже не подходит, — говорит он. — Так почему не идёшь? Он не ответил сразу, но под ее прямым взглядом сдался. — Я боюсь. Очень боюсь, если выйду отсюда, то все окажется не настоящим, и ты вновь...вновь долго не проснёшься, — Куникудзуши не смотрел ей в глаза, боялся увидеть в них жалость, печаль. Боялся увидеть их вновь закрытыми. — Все будет хорошо, иди, — она старалась звучать спокойно, но Куникудзуши не шевелился. — Я быстро, — спустя несколько минут нерешительности, говорит он и, пока не передумал, выходит из комнаты. Только топот босых ног слышен за стеной. Вернулся юноша правда быстро, мечница толком подумать о своем не успела, как он вошел с чашей чистой воды, и каким-то свертком под мышкой. — Сначала нужно промыть раны, затем поменять повязку, а потом тебе нужно будет переодеться. Я принёс чистое кимоно, жрицы любезно одолжили его, — суетился он, уже довольно умело всё раскладывая. На низком столике появились глиняные плошки с какими-то настоями, свертки с чистой тканью, деревянная чаша с водой, парящей над крошечной жаровней. Его движения были быстрыми, но не суетливыми, в них чувствовалась отработанная за эти дни привычка. — Ещё мне дали лекарство, его нужно развести в воде, а затем промывать раны. Лекари и жрицы говорят, что это поможет избавиться от той грязной энергии, что тот монстр оставил на тебе, когда напал. Они сказали, что это похоже на яд, который медленно убивает, обычный человек уже умер бы, но ты ведь не человек, — тараторит он, таким образом пытаясь отвлечь и себя, и Люмин. Куникудзуши говорил быстро, почти не делая пауз, словно боялся, что тишина между ними станет слишком тяжелой. Его пальцы слегка подрагивали, когда он разворачивал свертки с бинтами, но голос оставался ровным, даже деловитым. Сейчас он напоминал взъерошенного воробья, который пытается свить гнездо под проливным дождем. — Ты сам обработаешь рану? — Да, я уже умею это делать. Или тебе некомфортно? Если хочешь, я могу позвать одну из жриц, и она... — Нет, всё нормально, сделай это сам, раз ты уже умеешь, — хоть и с трудом, но Люмин удалось сесть прямо, спиной к юноше. Она развязала пояс на своем кимоно, скривившись от боли. Даже это простое движение отдалось в спине острой вспышкой, заставив на мгновение зажмуриться. Была бы она в своей лучшей форме, то от раны даже следа бы не осталось. Но сейчас она была уязвима — более уязвима, чем когда-либо прежде. Кимоно соскользнуло с плеч, обнажая спину, и Люмин почувствовала, как прохладный воздух комнаты коснулся кожи, вызывая мелкие мурашки. Она не видела, что у нее за спиной, но слышала, как Куникудзуши сделал короткий вдох — едва слышный, но она уловила. Он уже видел эту рану раньше, уже перевязывал её, но каждый раз, должно быть, это зрелище не становилось легче. — Пожалуйста, потерпи. Старые повязки снимаются очень больно, — его успокаивающий голос был противоположен действиям. Люмин почувствовала, как его пальцы, прохладные, чуть шершавые, коснулись края бинта, и по телу пробежала дрожь. Он начал осторожно отмачивать старую ткань, поливая её теплой водой из чаши, и девушка услышала, как тихо звякнула керамика — его руки дрожали. Она хотела сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, когда первый край повязки начал отделяться от раны. Люмин было больно. Очень больно, даже когда юноша смачивал повязки, чтобы те легче отходили от раны, девушке всё равно было больно. Она до крови закусила нижнюю губу, стараясь не проронить ни звука, и как она только не очнулась, когда ей меняли повязки раньше? От такой боли легко можно было потерять сознание. Пальцы вцепились в край футона, побелевшие костяшки выдавали усилие, с которым она сдерживала крик. Она чувствовала каждый миллиметр, где пропитанная запекшейся кровью ткань отдиралась от воспаленной кожи. Сзади послышалось тихое, прерывистое дыхание, Куникудзуши, кажется, забыл, как дышать. Он работал сосредоточенно, но Люмин замечала каждую его паузу, каждый момент, когда его пальцы замирали, словно он боялся причинить ей еще больше боли. — Прости, — тихо говорит юноша, когда снимает последнюю повязку, самую болезненную. — Рана стала меньше, — то ли действительно было так, то ли он пытался себя утешить таким образом, Люмин не знала, так как не могла оценить рану сама. Но она слышала в его голосе надежду. Тонкую, хрупкую, как лепесток сакуры, готовый сорваться от малейшего ветерка. Ей захотелось обернуться, увидеть его лицо, но она боялась пошевелиться. — Всё хорошо, — старается придать голосу уверенности, но он звучит очень сипло. Во рту пересохло, а губы саднили от того, как сильно она их искусала. — Сейчас может щипать, потерпи еще немного... Она услышала, как булькнула жидкость в плошке, и комната наполнилась резким травяным запахом — горьким, чуть сладковатым, с нотками чего-то незнакомого, чужеродного. Лекарство, о котором говорил Куникудзуши. То самое, что должно было выжечь из неё остатки скверны. Первое прикосновение пропитанной снадобьем ткани к ране было обжигающим. Люмин дернулась, не сдержав короткого вдоха сквозь стиснутые зубы. Ей показалось, что по спине прошлись раскаленным железом — боль была настолько острой, что перед глазами на миг потемнело. Но Куникудзуши уже держал её за плечо, другой рукой прижимая примочку к ране, не давая ей отстраниться. — Нельзя останавливаться, — его голос был напряженным, ему самому не хотелось причинять ей боль. — Лекарство должно впитаться. Он говорил это скорее себе, чем ей. Люмин чувствовала, как его ладонь на ее плече сжимается и разжимается, словно он пытался передать ей свою силу, своё терпение. Она глубоко вздохнула — носом, выдохнула ртом, как учили в старые времена, когда боль была её постоянной спутницей. — Продолжай, — выдохнула она сквозь зубы. Терпеть пришлось очень много. Куникудзуши сменял примочки одну за другой, каждый раз смачивая ткань в горьком настое, каждый раз осторожно прижимая к ране. Она вцепилась в подушку, зажмурившись так сильно, что в глазах заплясали золотистые круги. На лбу выступила испарина, капли пота скатывались по вискам, застревая в выбившихся прядях волос. Люмин не знала, сколько это продолжалось — минуту или час, но когда Куникудзуши наконец убрал последнюю примочку и его пальцы легонько коснулись края раны, проверяя, она выдохнула с таким облегчением, что едва не сползла обратно на футон. — Почти всё, — сказал он тихо. — Теперь только перевяжу. Люмин кивнула, не в силах говорить. Язык прилип к небу, во рту чувствовался привкус крови и горечи. Она слышала, как он разворачивает свежие бинты — чистые, мягкие, пахнущие лавандой, как почти всё в этом храме. Его движения стали увереннее, когда он начал накладывать повязку. Широкие полосы ткани ложились одна на другую, охватывая её торс, и в этом ритмичном движении было что-то успокаивающее. — Ты молодец, — вдруг сказал он. Она не ответила. Боялась, что голос дрогнет, и он поймет, как сильно она сейчас хочет просто лечь, прижаться к нему и уснуть, забыв обо всем. Но сон был роскошью, которую она не могла себе позволить. Когда последний конец бинта был закреплен, Куникудзуши помог ей надеть чистое кимоно — мягкое, из тонкого шелка, такого легкого, что казалось, будто его и нет вовсе. Оно пахло травами и почему-то дымом. Он завязал пояс на её талии, двигаясь медленно и осторожно, касаясь её только самыми кончиками пальцев, словно боялся сделать больно. Люмин наблюдала за его руками — красивыми, с длинными пальцами, с идеально ухоженными ногтями, которые сейчас казались такими обычными, такими человеческими. — Готово, — сказал он, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. Люмин повернулась к нему и увидела, какой он бледный. Бледнее обычного, с капельками пота на лбу и искусанными губами — оказывается, он тоже кусал их, пока обрабатывал её рану. Ей захотелось протянуть руку и стереть эту бледность, убрать тревогу из его глаз, сказать что-то, что вернет ему спокойствие. — Ты весь в лекарствах, — вместо этого сказала она, слабо улыбнувшись, и кивнула на его рукава, пропитанные горьким настоем. Куникудзуши посмотрел на себя, и на его лице наконец появилось что-то от прежнего выражения — легкое недоумение, смешанное с досадой. — Это ничего, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы собрать грязные бинты и пустые плошки. Но Люмин видела, как дрогнули уголки его губ, как на скулах проступил слабый румянец — первый признак того, что напряжение начало отпускать. Она взяла его за руку, когда он проходил мимо, и заставила остановиться. — Спасибо, — сказала она, глядя прямо в его глаза. Он замер, потом медленно опустился рядом с ней на футон, осторожно, чтобы не опрокинуть столик с лекарствами. — Не за что, — ответил он, и в его голосе были только усталость и облегчение. — Ты бы сделала то же самое. Люмин покачала головой: — Дело не в этом. Ты был рядом. Ты не ушел. Он отвел взгляд, но его пальцы переплелись с её, сжимаясь с такой силой, будто она была его якорем в этом мире. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо, почти сердито, словно сама мысль об этом была оскорбительной. — Сколько раз мне нужно это повторить? Она не ответила. Просто придвинулась ближе, чувствуя, как его плечо касается её плеча, как его дыхание ровное, спокойное — смешивается с её, и как уходит боль, растворяясь в этом простом человеческом тепле.

***

      Дни тянулись долго, так как девушке не давали лишний раз выходить из комнаты, так как мало ли, ей станет плохо, и на ее возражения только отмахивались. Даже всегда послушный Куникудзуши твердо настаивал на том, что напрягаться Люмин нельзя, рана может открыться, а ведь только-только начала заживать. Иногда приходили лекари, которые вскидывали руки и удивлялись, как путешественница смогла выжить, на что Куникудзуши очень недоброжелательно на них посматривал, а затем выгонял, проговаривая, что в комнате с больным человеком не должно быть столько народу, вдруг еще заразу принесли какую-нибудь. Некоторые ночи Люмин переносила плохо, ее охватывал жар, а вызывнные им видении заставляли ее следующим утром долго и молча смотреть в одну точку на стене, пока Куникудзуши под боком пытался ее разговорить. И, что удивительно, ему это всегда удавалось — выводить путешественницу из этого состояния. — Ешь, — обычно мягкий голос сейчас звучал строго. — Я скоро лопну, — говорит девушка, отворачиваясь от настойчивого юноши, который кормил ее очень "питательной" кашей. Люмин скоро тошнить начнет от этой еды, но другого ей было есть нельзя, очень вредно. Одно радовало — некоторые фрукты и ягоды разрешали в качестве десерта. Девушка чувствовала себя маленьким капризным ребёнком, которому мама не разрешает есть вредности, пока та не съест кашу. — Ты сам это пробовал? Это ужасно пресно. — Я не ранен, мне такое есть не нужно, — скептически отвечает он, понимая, что Люмин вновь пытается отвлечь его разговорами. Он уже это проходил, больше не поведётся. Ни на этот взгляд, ни на спонтанное объятие, да даже на поцелуй. Он твердо намерен следить, чтобы девушка выполняла все требования лекарей, и не ела, что попало. — И не смотри так, — он старался казаться грозным, но румянец выдавал его с головой. Люмин закатывает глаза, отбирает ложку с чашкой, чтобы побыстрее расправиться с едой. Вкус ужасен, но надо признать — помогало. Она снова начала набирать массу и больше не выглядела, как на смертном одре. Даже румянец стал появляться на щеках. Конечно же об этом ей сообщал Куникудзуши, самой не себя ей было страшно смотреть, так как в последний раз она выглядела невероятно бледной, с остро выраженными скулами и синяками под глазами, привидения краше выглядели. Иногда Люмин составляли компанию жрицы, даже Гудзи Яэ наведывалась, но после прямого ответа Люмин, что лучше оставить все как есть, лисица перестала грузить девушку ухищренными вопросами, став такой, какой ее помнила Люмин из будущего. Разве что сейчас Яэ Мико была менее проницательной и ее легко было прочитать, видимо молодость брала своё, так как будущая Яэ таки промахов себе не позволяла. Даже удивительно, что она не всегда была такой, какой ее помнила путешественница. Вскоре путешественнице разрешили физические нагрузки, но в пределах нормы, чтобы рана вновь не разошлась. Хотя ей бы и не дали мечом лишний раз помахать, так как Куникудзуши почти весь день был рядом с ней, боясь каждого малейшего ухудшения ее состояния. Он был слишком заботливым, Люмин от такого уже даже отвыкла за время своего приключения в Тейвате. Пока всем от нее было что-то нужно, даже несмотря на ее состояние, то Куникудзуши главное было, чтобы она поела и нормально спала, а еще не перенапряглась лишний раз. Он появлялся в её комнате с первыми лучами солнца, принося завтрак, который, как она подозревала, готовил сам — рисовая каша была чуть пересолена, а травяной чай заварен слишком крепко, но она ела всё без остатка, потому что видела, как он смотрит на её тарелку, переживая, достаточно ли она съела. Он сидел рядом, когда она делала предписанные лекарями упражнения — сначала просто разминку, потом легкую гимнастику, — и каждый раз, когда она морщилась от натяжения ещё не до конца заживших тканей, он напрягался всем телом, словно готовясь подхватить её. Он следил за тем, чтобы она вовремя принимала лекарства, перевязывал рану с такой бережностью, словно имел дело с самым хрупким фарфором, и ни разу не позволил себе той привычной лёгкой насмешки, которая раньше была их постоянным фоном. Люмин от такой заботы даже чувствовала себя неуютно поначалу. Она привыкла полагаться только на себя, привыкла, что её сила — это то, что делает её ценной для окружающих. Здесь же, в этом храме, среди жриц, которые приносили ей еду и меняли постель, и Куникудзуши, который смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение, она вдруг поняла, как давно никто не заботился о ней просто так. Без выгоды. Без скрытых мотивов. — Ты задумчива, — замечает он однажды, заметив, как она замешкалась с ложкой. — Просто... ты изменился, — ответила она тогда, и он отвернулся, пряча лицо, но она успела заметить, как дрогнули его ресницы. — Ты просто раньше не давала мне о себе заботиться, — буркнул он в ответ. И она поняла, что он прав. Юный неумёха, которого она встретила, как только попала сюда, превратился в весьма хозяйственного и способного юношу, который уж слишком быстро учится всему новому. И неудивительно, создание Архонта всё-таки... Хотя Люмин тяжело было воспринимать его как просто куклу, для неё уж давно он стал полноценным человеком. Он умел переживать, плакать, радоваться... Разве куклы способны на такие эмоции? Нет, уж Люмин знала, потому стала смотреть на него иначе, подпуская его всё ближе к себе, позволяя поселиться ему в своих мыслях и, кажется, сердце. Ведь раз Судьба оставила её здесь, возможно, это многое значило? Когда с её пробуждения прошло полтора месяца, ею было принято решение покинуть храм. Люмин не могла долго сидеть на одном месте, ей нужно было быть постоянно в движении. — Ты уверена, что тебе это нужно? Ты ещё полностью не оправилась, а в округе столько монстров... А вдруг тебя опять ранят? А вдруг рана вновь откроется? — причитал Куникудзуши, пока Люмин собирала свои вещи, переодевшись из столь удобного кимоно в своё платье. Он стоял у двери, загораживая выход, хотя и понимал, что это бессмысленно, если она решила, она всё равно уйдёт, с ним или без него. Но он не мог не попытаться. Его пальцы сжимали край дверного косяка так сильно, что побелели костяшки, а на лбу выступила тонкая морщинка — та самая, которая появлялась всегда, когда он слишком о чём-то переживал. — Я не могу оставаться здесь вечно, — Люмин завязывала шнуровку на корсаже, привычными движениями расправляя складки. Светлые волосы уже порядком отросли, доходя даже ниже плеч, и она, помедлив, собрала их в небрежный хвост. В зеркале, которое ей одолжили жрицы, она видела своё отражение — похудевшее, но всё ещё живое, с золотыми глазами, в которых больше не было той отчаянной решимости, с которой она когда-то пришла в этот мир. Теперь там было что-то другое. Тёплое. Спокойное. — Но тебе нужно ещё набираться сил! — не сдавался Куникудзуши, делая шаг вперёд. — Лекарь сказал, что полное восстановление займёт не меньше трёх месяцев, а прошло только... — Полтора, я помню, — она повернулась к нему, и он замер, потому что сейчас, в её привычной одежде, с собранными волосами, она вдруг стала похожа на ту Люмин, которую он встретил впервые. Такую же уверенную. Такую же неуловимую. Но в глазах, в этих глазах было что-то новое, что-то, что заставляло его сердце биться чаще. — Я не собираюсь лезть в логово монстров, малыш. Просто... мне нужно двигаться. Я не могу всё время лежать на футоне и смотреть, как ты носишь мне еду. Он хотел возразить, что она и не лежит уже давно, что она делает упражнения, гуляет по территории храма, даже пыталась несколько раз тренироваться с мечом, пока он не отобрал его, пригрозив, что привяжет к кровати. Но слова застряли в горле, потому что она подошла к нему и положила ладонь на его щеку, заставляя посмотреть ей в глаза. — Ты пойдёшь со мной? — спросила она, и в её голосе не было и тени сомнения. Словно она знала ответ. Он накрыл её ладонь своей, прижимаясь щекой к её пальцам, и на мгновение закрыл глаза. — Тебе можно было и не спрашивать, — сказал он тихо. — Ты знаешь ответ. Даже если весь мир отвернется от тебя, я всегда буду рядом. Она улыбнулась — той улыбкой, которую он видел всего несколько раз, той, что делала её похожей на солнечный свет, пробивающийся сквозь облака. — Тогда собирайся. Я подожду снаружи. Она шагнула к выходу, но он не отпустил её руку. Люмин обернулась, вопросительно подняв бровь, и увидела, как на его лице сменяют друг друга десяток эмоций — от отчаяния до решимости, от страха до чего-то такого тёплого, что у неё самой защемило в груди. — Только обещай мне кое-что, — сказал он, и его голос был серьёзнее, чем когда-либо. — Что? — Если почувствуешь себя плохо, то сразу скажешь. Если увидишь опасность, то не полезешь вперёд, как обычно. Если рана откроется, то позволишь мне помочь. Люмин хотела сказать, что она не ребёнок, что она сотни раз выходила из схваток, из которых никто не выходил живым, что она знает свои пределы. Но она посмотрела в его глаза — эти беспокойные, тревожные, такие родные глаза, и вместо всех этих слов просто кивнула. — Обещаю, — сказала она. Он выдохнул шумно, облегчённо, словно только что сбросил с плеч тяжёлый груз. — Тогда подожди, — он наконец отпустил её руку, и она заметила, как его пальцы дрогнули, будто не хотели отпускать. — Я быстро. Люмин вышла на веранду, щурясь от яркого солнечного света. Храм Гудзи Яэ был красив в это время года, сакура уже отцвела, но зелень стояла такая густая и сочная, что казалось, будто воздух пропитан самой жизнью. Где-то внизу, у главных ворот, она заметила фигуру верховной жрицы, та смотрела в их сторону и, кажется, улыбалась. Люмин поклонилась издалека, благодаря за всё, что для неё сделали. Гудзи Яэ ответила лёгким кивком и, махнув рукой на прощание, скрылась за поворотом. — Готова? — раздался голос за спиной. Она обернулась. Куникудзуши стоял на пороге — в своём привычном наряде, с вуалью, небрежно накинутой на голову. В одной руке он держал небольшой узелок с вещами, в другой, её меч, тот самый, с которым она не расставалась с самого первого дня в этом времени. — Всегда готова, — ответила она. Они пошли по каменной дорожке, огибающей главное здание храма, и молчали. Это было хорошее молчание — то, которое не требует слов, когда два человека просто идут рядом, дышат одним воздухом, чувствуют друг друга без объяснений. — Ты боишься? — спросил Куникудзуши, когда они миновали ворота и ступили на лесную тропу. Люмин посмотрела на него. На его плечи, расправленные, готовые защитить. На его глаза, которые смотрели вперёд, но краем зрения следили за каждым её движением. На его губы, чуть сжатые в тонкую линию — он старался не показывать своей тревоги, но она всё равно её видела. — Нет, — сказала она, и это была правда. — Раньше я боялась, что не найду того, кого искала. Боялась, что слишком слаба. Боялась, что меня никто не ждёт. Она замолчала на мгновение, а потом её пальцы коснулись его руки — легко, почти невесомо. — А теперь я знаю, что меня есть, кому ждать. Куникудзуши остановился. Повернулся к ней, и она увидела, как его глаза расширились, как на скулах проступил румянец, а губы приоткрылись, чтобы сказать что-то, но он так ничего и не сказал. Вместо этого он взял её за руку. Просто взял, переплетая свои пальцы с её, и сжал так сильно, словно боялся, что она исчезнет. — Пошли, — сказал он. — Мир не будет ждать, пока мы налюбуемся друг на друга. Люмин рассмеялась звонко, свободно, как не смеялась уже очень давно, и позволила увлечь себя вперёд, по тропе, уходящей в лес, в новый день, в новую жизнь, где не было места одиночеству. Ветви деревьев смыкались над их головами, пропуская солнечные блики, которые плясали на их одежде, на их лицах, на их сплетённых руках. Где-то вдалеке запела птица, и Люмин подумала, что, возможно, это самый красивый день в её жизни. — Люмин, — вдруг позвал Куникудзуши, не оборачиваясь. — Да? — Я тоже. Она не сразу поняла, о чём он, а когда поняла, её сердце пропустило удар. — Я тоже рад, что мне есть, кого ждать, — сказал он, и его уши покраснели так сильно, что даже темные пряди волос не могли этого скрыть. Люмин ничего не ответила. Она просто шагнула вперёд, сокращая расстояние между ними, и поцеловала его в щёку — быстро, легко, как делала уже десятки раз. Но почему-то именно сейчас это показалось им обоим самым важным поцелуем в их жизни. Они шли вперёд, туда, где их ждали новые дороги, новые испытания и новая жизнь та, в которой не было места прошлым ранам, потому что теперь они заживали не в одиночку. — Я ведь обещала показать тебе самое красивое полнолуние? Нужно будет успеть на корабль, чтобы отправиться в Мондштадт! Идем! И ему ничего не оставалось, кроме как слепо следовать за ней. Даже если она поведет его в самые глубины Бездны, он не отступит ни на шаг.

***

      Путешествие по морю далось Люмин тяжело. Влажный воздух и ослабленный иммунитет дали о себе знать, девушка заболела, почти весь путь провалявшись в бреду. Да и незажившая рана давала о себе знать, иногда кровоточив, и юному Куникудзуши приходилось менять повязки несколько раз на дню. Он уже пожалел, что пошел на поводу у Люмин, ведь чувствовал, что ничего хорошего из этого путешествия не выйдет, но стоило ей лишь раз улыбнуться, как вся злость проходила. — Все хорошо, малыш, — успокаивающе шептала она, гладила его по голове, пока корабль качался на волнах. — Не бойся, мне уже лучше. Ему хотелось ей верить, но он видел ее бледное лицо, тёмные круги под глазами, закрывая на все это глаза. Раз Люмин сказала, значит так тому и быть. Когда все же корабль причаливает в Терновом порту, Куникудзуши выдыхает. Земля под ногами словно еще качалась, да и после стольких дней на воде быть на суше оказалось очень странно, хотя земле под ногами юноша был рад больше, чем неустойчивой воде. Да и Люмин начала выглядеть бодрее после схождения на берег, его не могло это не радовать. Первый день они останавливаются в гостинице в порту так как Люмин нужно было отдохнуть после длительного путешествия. Некоторые люди косо на них поглядывали, возможно потому что никогда раньше не видели, ведь все чужое — настораживает. И все же владелец гостевого дома, добродушный крупный мужчина, отнесся к ним очень по-доброму, даже предложил обратиться к знакомому лекарю, когда увидел бинты на Люмин. — Я вам тогда подальше комнату дам, чтобы не беспокоили местные пьянчуги. Если будут лезть – вы обращайтесь, мигом вылетят, — мужчина широко улыбается, рассматривая настороженного Куникудзуши. Юноша в принципе ко всем относился недоверчиво, даже если те выглядели с виду добряками, но увы, за короткое путешествие он успел повидать много гнили в людях. Теперь он мог доверять только Люмин и самому себе, другие же доверия не внушали. Когда они расплатились и помощница хозяина их провела на второй этаж, показав самую дальнюю, и, как и сказал хозяин, тихую комнату, Люмин первым делом упала на кровать. — Мои ноги отвыкли столько ходить, — говорит она, неохотно вставая. Хочет стянуть с себя свои сапоги, но слишком резко наклонившись, стонет от боли в спине. Рана давала о себе знать. — Давай помогу, — Куникудзуши бросает вещи на стол, моментально оказавшись возле девушки. Он опустился перед ней на колено, помогая снять длинные сапоги. — Я могла и сама, — Люмин хмурится от такой чрезмерной заботы, но злиться не может. Даже если сейчас она прикажет ему не прикасаться к ней, он все равно поступит по-своему. Этой упрямости он явно научился у неё, да и не только ей. Куникудзуши нахватался от нее ещё много чего, из-за чего его уже нельзя было назвать глупым наивным мальчишкой, которого она встретила в начале путешествия в этом временной линии. — Я просто хочу быть тебе полезен, — тихо говорит он, стягивая второй сапог. — Ты уже сделал для меня слишком многое. Мне за всю жизнь с тобой не расплатиться, — тихо говорит Люмин, коснувшись его щеки, приподнимая его голову, чтобы посмотреть в его глаза. Такие чисты, такие невинные.. Люмин видела в них свое отражение. — Этого все ещё мало, чтобы... — он не договорил. Положи свою руку поверх ее руки, прикрывая глаза. — Чтобы что? — Неважно, — юноша гладит ее пальцы. — Ты прямо как кот, — Люмин улыбается, когда Куникудзуши прижимается щекой к ее ладони. Он действительно напоминал котенка, которому всегда требуется внимание, в особенности телесный контакт. Путешественница давно заметила, что он никогда не упускает возможности лишний раз коснуться ее. То случайно заденет пальцами ее запястье, подавая чашку с чаем; то, проходя мимо, проведет ладонью по ее спине, будто невзначай; то, сидя рядом, прижмется плечом к ее плечу, словно ища опору. Сейчас, в полумраке комнаты, когда за окном уже начали сгущаться сумерки, а теплый свет лампы рисовал на стенах золотистые блики, он и вовсе не скрывал своей потребности в ней. — Мяу? — Дурашка, — девушка смеётся, поставив легкий щелбан на лбу Куникудзуши. Как же она давно не чувствовала себя настолько расслабленной в чьей-либо компании, давно не смеялась с таких простых глупостей, да и вообще даже не думала, что подобное может ее развеселить. Раньше каждый ее шаг был просчитан, каждое слово взвешено, каждый взгляд под контролем. Она была путешественницей, странницей между мирами, воительницей, у которой не было времени на простые радости. Но сейчас, лежа на мягком футоне, чувствуя тепло его тела рядом, слушая его тихое дыхание, она вдруг поняла, что устала быть сильной. Устала доказывать. Устала сражаться в одиночку. Следуя своему беззаботному и лёгкому настроению, девушка обхватывает лицо Куникудзуши обеими руками, легонько чмокает его в кончик носа, не наклоняясь, а затем целует уже в губы. Это был не страстный поцелуй, скорее нежный, почти целомудренный, какой-то по-детски чистый. Она чувствовала, как его ресницы дрогнули, коснувшись ее щеки, как он на мгновение замер, а потом выдохнул в ее губы, расслабляясь. — Люблю тебя, — произносит она, отстранившись. И тут же мир вокруг словно замер. В глазах цвета предгрозового неба проявляется растерянность, он хмурится, и Люмин моментально теряет веселый настрой. Ее сердце, которое только что билось ровно и спокойно, вдруг пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле, тревожно и громко. — Малыш? Я сделала что-то не так? — озадаченно спрашивает она, разглядывая его лицо. В свете лампы она видит, как его зрачки расширились, как на скулах проступил едва заметный румянец, как дрогнули уголки губ, то ли в попытке улыбнуться, то ли сдержать что-то другое. Он выглядит растерянным. По-настоящему растерянным, и Люмин чувствует, как внутри поднимается паника. Куникудзуши качает головой, аккуратно убирает руки путешественницы от своего лица, а затем поочередно целует ее ладони. Его губы теплые, чуть шершавые, касаются сначала правой ладони, задерживаясь на запястье, где бьется ее пульс, потом левой, проводя по каждому пальцу медленно, почти благоговейно. На его лице всё еще виднеется легкий румянец, и лишь спустя минуту томительного ожидания он наконец сказал: — Ты в первый раз сказала, что любишь меня. Тишина повисает в комнате. Люмин моргает, осознавая сказанное. Первый раз. Она действительно никогда не произносила этих слов вслух. Она думала о них — сотни, тысячи раз. Она показывала их каждым взглядом, каждым прикосновением, каждым разом, когда рисковала жизнью ради него, оставалась рядом, выбирала его снова и снова. Но сказать? Никогда. Девушка боялась этих слов, боялась дать ему надежду, а затем покинуть этот мир. Сейчас же страхи отступили, мечница знала — она будет жить. Хотя бы ради Куникудзуши. — Прости. Я... у меня были причины так долго об этом молчать, да и после всего, что было между нами, я думала, что не имею права обременять тебя такими тяжёлыми словами. Любовь хуже всяких оков... Куникудзуши грустно улыбается, но в его глазах, все еще растерянных, все еще уязвимых, вспыхивает что-то теплое. — Все уже в прошлом, — его голос звучит тише. Люмин не знает, что сказать. Она, привыкшая всегда находить слова, всегда быть той, кто утешает и поддерживает, сейчас чувствует, как язык прилипает к небу. — Просто... — он отводит взгляд, впервые за весь вечер, и Люмин видит, как дергается его кадык, когда он сглатывает. — Просто повтори. Пожалуйста. Это "пожалуйста" ломает ее. Люмин тянется к нему, обхватывает его лицо ладонями снова, чувствуя, как его щеки горят под ее пальцами, и смотрит прямо в его глаза. — Я люблю тебя, — говорит она, четко, разделяя каждое слово. — Люблю тебя, Куникудзуши. Он выдыхает долго, шумно, словно нес на плечах неподъемную тяжесть и наконец сбросил ее. Его лоб падает на ее колени, руки обвивают талию, притягивая ближе, насколько это возможно. — Еще, — слышит она приглушенный голос. — Скажи еще. — Люблю тебя, малыш, — шепчет она гладя его волосы. — И я тебя люблю. Очень сильно люблю.

***

      После того вечера словно что-то меняется. Куникудзуши словно стал смелее в своих действиях, действовал немного напористее, или Люмин так только казалось? У нее сложилось ощущение, словно он сбросил с себя оковы, которые всё это время молчаливо сдерживали его. Раньше он словно боялся переступить невидимую черту, касался её так, будто она могла рассыпаться от слишком сильного нажатия, спрашивал разрешения даже на то, чтобы поправить выбившуюся прядь волос. Теперь же его движения стали увереннее. Он брал её за руку без колебаний, притягивал к себе, когда замечал, что она устала, целовал в висок просто так, без повода, словно это было самым естественным делом на свете. И каждый раз Люмин ловила себя на мысли, что ей это нравится. Нравится чувствовать его тепло без просьб и разрешений, нравится, когда он просто берёт то, что принадлежит ему по праву, а она, кажется, давно уже принадлежала ему целиком. Хотя он весь поменялся с их первой встречи, это было трудно не заметить. Тот наивный, мягкий юноша, который совсем ничего не смыслил в жизни, теперь смотрел на неё так открыто, что у неё перехватывало дыхание. Он улыбался настоящей, тёплой улыбкой, которая делала его лицо почти неземным. Он смеялся над её шутками, он злился, когда она делала что-то безрассудное, он молчал рядом с ней в те моменты, когда слова были не нужны. В порту они задерживаются на два дня, так как начались проливные дожди, и Люмин снова слегла с температурой. Ей было стыдно за свою слабость, за свою беспомощность, за то, что о ней постоянно нужно было заботиться, а ведь она совсем ничего не могла дать Куникудзуши в знак благодарности. У нее ничего не было. Ни дома, ни богатства, ни положения. Только меч, который с каждым днём казался всё тяжелее, да усталое тело, которое никак не хотело возвращаться в прежнюю форму. Она лежала на кровати в небольшой комнате при портовой гостинице, слушая, как дождь барабанит по крыше, и чувствуя, как жар разливается по телу, делая мышцы ватными, а мысли тягучими и медленными. За тонкой стеной слышались приглушённые голоса других постояльцев, звон посуды, чей-то тихий смех. Обычная жизнь шла своим чередом, а она снова оказалась прикована к постели, бесполезная и слабая. — Люмин? — тихо зовет он, когда девушка открывает глаза. В комнате царит полумрак, по стеклу стучит дождь, по небу пробегают раскаты грома, отражаясь от стекол. На улице шёл настоящий ливень. И, кажется, Люмин стала невероятно чувствительной к таким переменам в погоде. Каждая смена давления отзывалась в ещё не зажившей ране тупой ноющей болью, каждое понижение температуры — ломотой в суставах. Раньше она могла неделями не спать, пересекая самые суровые земли Тейвата, и чувствовать себя бодрой. А теперь обычный дождь валил её с ног. — Куникудзуши? — хмурится девушка, осматриваясь. Она не сразу понимает, где находится. Потолок низкий, деревянный, с тёмными балками; в углу комнаты теплится маленькая масляная лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени. Рядом с кроватью стоит низкий столик, на котором громоздятся несколько плошек, чайник, стопка чистых тканей. И Куникудзуши. Он сидит на коленях, в позе, которая говорит о том, что он не двигался с места очень долго. Его волосы растрепаны, под глазами залегли тени, а на кимоно — тёмные пятна: он, кажется, забыл сменить одежду после того, как промок под дождём. — Выпей лекарств. Хозяин гостиницы приводил лекаря, он прописал тебе пить эти лекарства, — юноша помог девушке привстать, а затем поднес к ее губам чашку с еще тёплым отваром. Его руки были уверенными, но Люмин чувствовала, как подрагивают его пальцы, когда он поддерживает её за плечи. — Горько, — делая глоток, говорит она, морщась. — Знаю, — голос Куникудзуши звучит ровно, почти спокойно, но она слышит в нём ту самую нотку, которая появляется только тогда, когда он боится. Боится, что ей станет хуже, что она снова потеряет сознание, что он не сможет ничего сделать. — Но нужно выпить всё. Лекарь сказал, что это поможет сбить жар. Она делает ещё один глоток, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло. Отвар пахнет имбирём, корнем солодки и чем-то ещё, неуловимо знакомым, но она не может вспомнить, что это. Во рту остаётся противное послевкусие, и она с трудом сдерживается, чтобы не выплюнуть очередную порцию. — Ещё немного, — уговаривает он, и Люмин покорно открывает рот, позволяя ему влить в себя остатки. Когда чашка пустеет, Куникудзуши убирает её на столик и помогает ей снова лечь, подправляя подушку и поправляя одеяло. Его движения такие естественные, такие привычные, будто он делал это всю жизнь. Люмин смотрит на него, и в груди снова разливается то самое тепло, которое она уже начала узнавать. — Ты не простудился? — вдруг говорит она, замечая, как он прячет руки в рукава, чтобы она не увидела, как они дрожат. — Я не могу простудиться, — отвечает он слишком быстро, и Люмин понимает, что попала в точку. — Куникудзуши... — Это просто дождь, — перебивает он, отводя взгляд. — Я — создание Архонта, помнишь? Мне не страшны человеческие хвори. Она молчит, глядя на его профиль, освещённый дрожащим пламенем лампы. Он выглядит уставшим. Более уставшим, чем она себя чувствует, хотя она — та, кто провела последние два дня в горячечном бреду. Его плечи опущены, губы плотно сжаты, а волосы всё ещё влажные на концах — он даже не потрудился их высушить, прежде чем сесть рядом с ней. — Ложись, — тихо говорит Люмин, похлопывая рукой по месту рядом с собой. — Что? — он смотрит на неё с недоумением. — Ложись, — повторяет она. — Ты замёрз. Я чувствую, как от тебя веет холодом даже отсюда. — Я не... — Куникудзуши, — она произносит его имя таким тоном, который не терпит возражений, и он замолкает. — Ты всю ночь сидел рядом со мной, пока я бредила. Не смей мне говорить, что ты в порядке. Он открывает рот, чтобы возразить, но Люмин уже отодвигается, освобождая место на кровати, и смотрит на него с таким вызовом, что он не находит сил спорить. — Иди сюда, — говорит она, и её голос звучит мягче, чем она хотела. — Пожалуйста. Он медлит ещё секунду, а потом, словно сдаваясь, опускается рядом с ней. Кровать скрипит под его весом, и Люмин чувствует, как одеяло приподнимается, впуская холодный воздух. Куникудзуши ложится на спину, глядя в потолок, и держится так напряжённо, будто боится коснуться её ненароком. — Глупенький, — шепчет она, поворачиваясь на бок и придвигаясь ближе. Он замирает, когда её рука ложится ему на грудь, когда она прижимается щекой к его плечу, чувствуя, как он дрожит. Дрожит от холода, от усталости, от всего, что накопилось за эти дни, пока он старался быть сильным. — Ты не должен всё нести на себе, — говорит она в его плечо. — Я не стеклянная, помнишь? Но и ты не железный. Он молчит долго, так долго, что Люмин начинает думать, не уснул ли он. Но потом его рука медленно поднимается и ложится ей на плечи, притягивая ближе. Его пальцы нащупывают край повязки через ткань рубашки, и он замирает на мгновение, словно проверяя, сухая ли она. — Я боюсь, — вдруг говорит он, и голос его звучит глухо, почти неслышно. — Я боюсь, что однажды проснусь, а тебя не будет рядом. Что ты просто исчезнешь, как всегда исчезает все дорогое мне. Люмин поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и видит его лицо в полумраке. Он не плачет, но его глаза блестят, и в них отражается пламя лампы — два маленьких огонька, горящих на грани тьмы. — Я никуда не исчезну, — говорит она, проводя пальцами по его щеке. — Я обещала. — Ты не можешь этого знать, — возражает он, но в его голосе нет спора, только усталость. — Судьба, обстоятельства, эти глупые монстры, которые вечно норовят тебя ранить... Я не могу защитить тебя от всего. — А я и не прошу, — она приподнимается, нависая над ним, и смотрит прямо в его глаза. — Я прошу тебя быть рядом. Не защищать меня от мира, а быть со мной в этом мире. Это всё, что мне нужно. Он смотрит на неё долгим взглядом, а потом его руки скользят выше, обхватывая её лицо, и он тянет её вниз, чтобы поцеловать. Поцелуй получается неуклюжим из-за того, что они лежат под неудобным углом, но это не важно. Важно то, что его губы тёплые, что он пахнет дождём и лекарствами, что его пальцы дрожат, когда они гладят её щёки. Когда они отстраняются, Люмин утыкается носом в его шею и чувствует, как под её щекой бьётся его пульс — быстро, неровно, так, как бьётся сердце у живого человека. — Ты пахнешь дождём, — шепчет она, и он тихо смеётся коротко, почти беззвучно. — А ты — лекарствами, — отвечает он, проводя рукой по её волосам. — И это очень горький запах. — Сам виноват, — ворчит она, но улыбается в его кожу. — Это ты меня поил этой гадостью. — Потому что ты больна, — он прижимает её крепче, и Люмин чувствует, как напряжение постепенно покидает его тело. — Потому что я не могу смотреть, как ты мучаешься. — Тогда не смотри, — предлагает она. — Закрой глаза и поспи. Ты тоже выглядишь так, будто сейчас упадёшь. — Я не... — Куникудзуши, — перебивает она, и он замолкает. — Пожалуйста. Он вздыхает, и она чувствует, как его грудь поднимается и опускается под её щекой. — Ты становишься слишком требовательной, — бормочет он, но его веки уже тяжелеют, и слова выходят сонными, невнятными. — А ты становишься слишком болтливым и упрямым, — парирует она, устраиваясь удобнее. За окном всё так же шумит дождь, где-то далеко грохочет гром, и ветер завывает в щелях ставней. Но здесь, на этой маленькой кровати, прижавшись друг к другу, они в безопасности. Она чувствует, как его дыхание выравнивается, становится глубже, как рука, лежащая на её спине, тяжелеет и медленно сползает вниз. Он засыпает, и Люмин позволяет себе улыбнуться, прижимаясь к нему ближе. — Спасибо, — шепчет она, зная, что он уже не слышит. — За то, что ты есть. В ответ только ровное дыхание и мерный стук дождя за окном. И это всё, что ей нужно. Выздоровела Люмин относительно быстро, болезнь не стала затягиваться на недели, и буквально через пару дней они уже двинулись к тому самому утесу, куда путешественница давно уже хотела его сводить. Повезло, что в нужный им день небо не было затянуто тучами, стояла теплая погода, и ничто не помешало им добраться до назначенного места. Воздух был прозрачен и чист, пахло хвоей и нагретой за день землей, а легкий ветерок шевелил траву на склонах, создавая на зеленом ковре причудливые серебристые волны. — Идем быстрее. Мы хоть и пришли посмотреть на луну, но и закат тоже должны застать, — Люмин идет впереди, то и дело оборачиваясь, чтобы поторопить Куникудзуши. Ее светлые волосы, отросшие за эти месяцы, развевались на ветру, и она то и дело смахивала их с лица, смеясь чему-то своему. Она была жива. Была здесь. Была с ним. И от этого осознания у Куникудзуши каждый раз перехватывало дыхание. Тот постоянно останавливался, чтобы осмотреться, и его волновали не столько окружающие пейзажи, сколько наличие в этих пейзажах монстров. Взгляд его цепко скользил по кустам, заглядывал в тени под деревьями, проверял каждый подозрительный шорох. Он знал, что Люмин сильная — сильнее, чем казалась, — но после всего, что случилось, он не мог позволить себе расслабиться. Не тогда, когда она только начала приходить в себя. — Иди медленнее, — он хмурится, но выглядит это для Люмин скорее мило, чем грозно. Его брови сведены, губы сжаты, но в глазах — совсем другое. Там тепло, смешанное с усталой нежностью человека, который слишком долго боялся, что может потерять то, что наконец обрел. — Малыш, мы уже почти пришли! — конечно же путешественница не послушалась, почти побежав вперед. Куникудзуши оставалось только прибавить шагу, чтобы нагнать чересчур бодрую девушку, которая еще день назад бредила из-за жара, не вставая с кровати. Хозяин гостиницы даже заметил, что Люмин явно не обычный человек, так как от такого обычные люди приходят в себя очень долго. Он тогда смотрел на нее с любопытством и осторожностью, но Куникудзуши лишь холодно отрезал, что его спутница просто обладает крепким здоровьем, и вопросы тут излишни. Он нагнал ее уже на вершине, когда она остановилась, глядя куда-то вдаль. Ее лицо было обращено к горизонту, и в лучах заходящего солнца оно казалось почти нереальным — золотистые отсветы ложились на скулы, высвечивали легкий румянец, зажигали в глазах маленькие искры. — Мы успели, — тихо сказала она, когда он встал рядом. Куникудзуши проследил за ее взглядом. Внизу, далеко под обрывом, расстилалось море. Спокойное, покрытое длинными полосами закатного света. Небо над водой переливалось всеми оттенками огня: от глубокого оранжевого у горизонта до нежного розового и сиреневого в вышине. Облака, редкие и легкие, горели изнутри, словно кто-то разжег в них костры. — Красиво, — вынужден был признать он, хотя все его внимание было приковано не к закату, а к девушке рядом. Люмин улыбнулась, не отрывая взгляда от горизонта. Она выглядела счастливой, по-настоящему, беззаботно, так, как он видел ее всего несколько раз за все время их знакомства. Ветер трепал ее волосы, и она не пыталась их убрать, просто стояла, впитывая в себя этот момент, эту тишину, этот свет. — Спасибо, что согласился пойти, — сказала она. — Я знаю, тебе не нравится, что я так много двигаюсь, хотя рана не зажила, а я недавно еще и болела. — Мне не нравится, когда ты рискуешь, — поправил он, и его голос прозвучал очень мягко, хотя ему хотелось казаться чуть грозным. — Это не риск, — она повернулась к нему, и в ее глазах плясали отсветы заката. — Это жизнь. Я так долго не жила, малыш. Я просто существовала. Шла от одной цели к другой, сражалась, теряла, находила, снова теряла... И никогда не останавливалась, чтобы просто посмотреть на закат. Юноша не нашёлся, что сказать в ответ. Интересно, а кем вообще была Люмин? Куникудзуши знал, что она пришла из будущего, и что там они враги, но на этом все. Люмин не рассказывала ему о себе почти ничего, а он даже и не спрашивал особо. Хотя, нужно ли ему было это? Поменяется ли что-то от этого? Нет, определённо нет, захочет — расскажет, ему не в обиду. Сейчас у них были дела куда важнее, чем расспросы о прошлом. И все же с их первой встречи Люмин сильно изменилась. Она стала намного мягче, будто бы открылась с другой стороны. Грубость и ненависть пропали, хотя Люмин имела полное право злиться на него, учитывая, как тяжело ей было. Другое время, чуть ли не смертельные раны и, кажется, страх. За своей ненавистью она прятала свой страх, хотя Куникудзуши все же было совсем немного обидно, но это уже осталось позади. Даже если в будущем они были врагами, то сейчас все иначе. И все же несмотря на то, что все наладилось, Куникудзуши было страшно. Он боялся, что в один день Люмин может стать хуже, что утром она может не проснуться, потому часто ночью просыпался, чтобы проверить ее дыхание. Каждое утро для него становилось испытанием. Он боялся открыть глаза, и не увидеть ее рядом... — Так свежо! Путешественница легла на траву, еще немного влажную после недавних дождей. Холодные капли тотчас проступили сквозь тонкую ткань платья, принося облегчение разгоряченному телу. Таким образом было лучше видно небо и появляющиеся на нём звёзды — первые робкие огоньки, что зажигались на темнеющем полотне, разгораясь всё ярче с каждой минутой. — Люмин! Ты намочишь рану! — голос Куникудзуши прозвучал встревоженно, почти испуганно. Он уже потянулся к ней, готовый подхватить и вернуть в вертикальное положение, уберечь от любого возможного вреда. — Не бузи, всё хорошо, не настолько уж трава и мокрая. Лучше иди сюда, — она хлопает по месту рядом с собой, и юноша нерешительно замирает на мгновение, прежде чем усаживается рядом. Его движения осторожны, словно он боится потревожить что-то хрупкое и бесценное. Люмин что-то говорит про небо, про звезды и созвездия, тыкая пальцем в разные точки над их головами. Голос её течёт ровно и спокойно, рассказывая о древних легендах, о героях, что были обращены в светила, о странниках, что находили путь по этим мерцающим маякам. Но он совсем не слушает, засмотревшись на ее лицо. Луна ещё не взошла, и последние отблески заката догорали на горизонте, окрашивая запад в глубокий пурпур. В этом призрачном свете лицо Люмин казалось выточенным из слоновой кости — нежным, почти нереальным. Он смотрел на длинные ресницы, что отбрасывали тени на скулы, на изгиб губ, которые что-то говорили ему, на золотые глаза, что в свете уходящего дня почти светились изнутри, как те самые звёзды, о которых она рассказывала. Каждая её черта, каждая морщинка у глаз, каждый локон, выбившийся из-за уха — всё это было для него важнее любого созвездия. — Куникудзуши? — Да? — он моргнул, возвращаясь из мира, где существовала только она. — Ты слушаешь? Он честно покачал отрицательно головой, и на его губах появилась виноватая улыбка, которую он даже не пытался скрыть. Глаза Люмин сузились, но в их глубине плясали веселые искорки. — Наклонись, — лицо девушки стало суровым, и Куникудзуши, растерявшись от такой перемены, поспешил послушаться, подаваясь вперёд. В его голове пронеслась тысяча мыслей — может, она хочет прошептать что-то важное? Может, заметила опасность? Может, сердится, что он не слушал? Когда он выполнил её просьбу, оказавшись близко к её лицу, Люмин неожиданно поцеловала его, притянув за затылок. Её пальцы скользнули в его волосы, мягко, но уверенно зафиксировав его в этом положении. Его вуаль укрыла их от света. Он почувствовал, как её ладонь нагревает затылок, как кончики пальцев едва касаются кожи за ухом, вызывая мурашки, что побежали вниз по позвоночнику. Губы её были тёплыми — такими тёплыми после прохлады, что царила вокруг, и он выдохнул в этот поцелуй, не успев даже удивиться. Сначала это было лёгкое прикосновение, мягкое и почти целомудренное. Люмин словно пробовала его на вкус — соль морского ветра, что всё ещё оставалась на его губах, вкус ягод, которые они жевали по дороге, сладость чего-то неуловимого. Её губы скользнули по его нижней губе, чуть прикусили, и Куникудзуши почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он не знал, куда деть руки. Они замерли в воздухе по обе стороны от неё, не решаясь коснуться, боясь нарушить этот миг, что казался слишком хрупким, чтобы в него вмешиваться. Одна его ладонь зависла у её плеча, другая у талии, и он чувствовал тепло, исходящее от её тела, даже на расстоянии. Люмин, словно почувствовав его нерешительность, притянула его ближе, и он наконец позволил себе опереться на руки, почти нависая над ней. Его ладонь опустилась на траву рядом с её головой, вторая наконец коснулась её талии, и ткань платья под его пальцами была влажной от травы. Она была такой живой — тёплой, дышащей, настоящей. Его пальцы чуть сжались, боясь поверить, что это реальность. Она поцеловала его снова, чуть смелее, и он ответил — сначала неуверенно, копируя её движения, а потом всё настойчивее, находя собственный ритм. Её губы приоткрылись под его напором, и он почувствовал её дыхание горячее, сбивчивое, смешавшееся с его собственным. Вкус её был сложным: горчинка лекарств, которые она пила последние дни, свежесть вечернего воздуха и что-то сладкое, что не имело названия, но что он узнал бы из тысячи. Его рука скользнула выше, пальцы запутались в её волосах, такие мягкие, такие живые. Светлые пряди скользили между его пальцами, как шёлк, и он замер на мгновение, поражённый этим ощущением. Люмин тихо вздохнула в его губы, и этот звук тихий, почти неслышный — прокатился по нему, как удар грома. Он прижался к ней ближе, чувствуя, как её пальцы гладят его затылок, как ноготки легонько царапают кожу, как она тянет его вниз, всё ближе, ближе, словно хочет, чтобы между ними не осталось даже воздуха. Звёзды над ними зажигались одна за другой, но он их не видел. Он видел только её — золотистый блеск её глаз, что мерцали сквозь опущенные ресницы, влажный блеск на её губах, лёгкий румянец, разлившийся по скулам. Он видел, как дрожит её подбородок, когда она выдыхает, как приоткрываются её губы, чтобы вдохнуть, и не мог оторвать взгляда. Когда она наконец отстранилась совсем немного, лишь чтобы перевести дыхание, он проследил за движением её губ, чувствуя, как его собственные горят. Трава под ними была влажной, и он чувствовал, как холод проступает сквозь его одежду, но не обращал на это внимания. Всё его внимание было приковано к девушке, что лежала под ним, глядя на него из-под полуопущенных век. — Ты… — начал он, но голос сорвался, прозвучав хрипло и глухо. Она улыбнулась той улыбкой, что он видел всего несколько раз, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Её пальцы скользнули от его затылка к щеке, очерчивая линию скулы, спустились к губам, едва касаясь, и он прильнул к её ладони, как делал уже много раз, но сейчас это прикосновение было другим. Более интимным. Более важным. — Теперь слушаешь? — спросила она, и её голос был низким, чуть насмешливым, но в нём звучало что-то ещё, что-то, от чего его сердце забилось чаще. — Нет, — выдохнул он, и она рассмеялась — тихо, одними губами. — Тогда наклонись ещё раз. Он не заставил себя просить. На этот раз поцелуй был другим — не нежным и осторожным, а жадным, почти отчаянным. Он целовал её так, словно хотел запомнить каждую частичку её вкуса, каждый звук, каждое движение. Его рука скользнула с её талии выше, пальцы впились в ткань платья, притягивая её ближе, насколько это было возможно. Она отвечала ему тем же, её пальцы сжимали его волосы, тянули, заставляя наклонить голову под нужным углом, и он подчинялся, потому что сейчас готов был подчиниться ей во всём. Люмин пахла травами и лекарствами, и влажной землёй, и чем-то далёким-далёким, что он никак не мог уловить. Этот запах окутывал его, пьянил, заставлял забыть, где они находятся, сколько времени, кто они такие. Осталась только она, её губы под его губами, её дыхание, сбившееся и горячее, её руки, что гладили его затылок, спускались к плечам, сжимали ткань его кимоно, комкая её, притягивая его всё ближе. Он почувствовал, как её язык коснулся его нижней губы, и шумно выдохнул, поражённый этой смелостью. Она никогда раньше не позволяла себе такого, и сейчас это было подобно удару молнии, внезапно, ошеломляюще, восхитительно. Он приоткрыл губы, впуская её, и мир вокруг перестал существовать. Звёзды кружились над ними, луна поднималась из-за облаков, заливая утёс серебряным светом, но они ничего этого не замечали. Они были здесь, в этом маленьком пространстве, созданном их телами, их дыханием, их губами, сплетёнными в поцелуе, который длился вечность. Когда они отстранились, чтобы вдохнуть, оба тяжело дышали. Люмин смотрела на него, и в её золотых глазах, казалось, горели все звёзды этого неба. Её губы припухли от поцелуев, щёки горели, а на скулах проступил тот самый румянец, который он так любил. — У тебя стало получаться лучше, — улыбнулась девушка, её голос был едва слышен. Куникудзуши не сразу понял, про что именно говорила Люмин, но когда до него дошло — его щеки покраснели, как и кончики ушей. Он поспешил отвернуться, прячась за своей вуалью. — Очаровательно. После этих слов Куникудзуши еще больше хотелось провалиться сквозь землю. И вроде они уже не раз целовались, но неужели Люмин все это время не нравилось, как он целовался? Конечно, у него опыта не было, да и тренироваться приходилось в те редкие моменты, когда Люмин позволяла приблизиться к себе настолько близко. Чтобы отвлечь себя от ненужных мыслей, юноша все же решил обратить свой взор к небу. Луна почти полностью взошла, солнце пыталось до последнего бороться за свои права, но в итоге от него осталось только розоватая полоска на горизонте. Звёзд стало ещё больше и, надо признать, отсюда вид на небо был красивее, чем с горы Ёго. Куникудзуши с восхищением стал оглядываться. — Тебе понравилось? Он посмотрел на неё — на растрёпанные волосы, на влажное платье, на счастливые глаза, и улыбнулся той улыбкой, что принадлежала только ей. — Понравилось, — сказал он. — Но в следующий раз выбирай место посуше. Она рассмеялась, и её смех разнёсся над морем, смешиваясь с шумом прибоя и шепотом ветра.

***

      Они остались в регионе ветров еще на пару недель, затем обошли Ли Юэ, где их чуть не поймали миллелиты, потому что они выглядели слишком подозрительно. Что-то такое с Люмин уже случалось, ей не привыкать, так что проблему быстро разрешили — пара улыбок, история о заблудившихся путниках, и стража отпустила их с миром, даже указав безопасную дорогу к следующему поселению. В дороге Люмин продолжила обучать Куникудзуши фехтованию, и надо признать, теперь он один не пропадёт, так как его талант в купе с нечеловеческой силой позволяли расправляться с врагами достаточно быстро. Меч в его руках стал продолжением тела — быстрым, смертоносным, почти невесомым. Движения, еще несколько месяцев назад неуклюжие и неуверенные, теперь обрели плавность и грацию хищника. И пусть опыта у него было не так много, но под чутким руководством путешественницы он стал настоящим бойцом. Однако во время спаррингов юноша постоянно попадался на самые банальные хитрости, а потом сидел в сторонке и дулся, что Люмин опять его надурила. — Это подло, — сказал он ей в первый раз, когда она отвлекла его взглядом в сторону, а сама выбила меч из его рук. — Это жизнь, — приподняв указательный палец вверх, ответила Люмин с лукавой улыбкой. — Ты специально смотрела в сторону, будто там кто-то был, — бурчал он, потирая ушибленное запястье. — А ты не должен был отвлекаться. — Ты знала, что я отвлекусь. — Знала, — она опустилась рядом с ним на траву, и её плечо коснулось его плеча. — И ты должен был знать, что я это сделаю. В бою противник будет использовать всё. Он фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого долго сидел, глядя на догорающий закат, и только через несколько минут признал: — Ты права. — Я всегда права, — парировала Люмин. Такие сценки повторялись с завидной регулярностью. Люмин придумывала всё новые уловки — то внезапно наклонялась, чтобы поправить непослушную прядь волос, и он замирал, глядя на изгиб её шеи, а она в этот момент подсекала его ноги; то шептала что-то на ухо, и его дыхание сбивалось, а его меч опускался; то просто смотрела на него из-под ресниц тем самым взглядом, от которого у него подкашивались колени. И каждый раз Куникудзуши попадался, каждый раз злился, дулся, отворачивался, но его уши неизменно розовели, а губы сами собой тянулись в смущённой улыбке. — Ты издеваешься надо мной, — заявил он как-то, когда Люмин в очередной раз обезоружила его поцелуем в уголок губ. — Нет, — она подняла с земли его меч и с улыбкой протянула рукоятью вперёд. — Я учу тебя. — Чему? Что я не могу сопротивляться, когда ты так делаешь? — Именно, — её улыбка стала шире. — Ты должен научиться сопротивляться. Отношения между ними тоже поменялись. Люмин стала замечать, что юноша перестал испытывать стеснение, он больше не боялся проявлять привязанность. Поцелуи стали увереннее, глубже, жарче, иногда было сложно оторваться друг от друга. И ладно Куникудзуши, для него всё ново, а уж Люмин, у которой хоть и немного, но был опыт в делах любовных, порой не могла удержаться. Юноша очаровывал своей чистотой, наивностью, ведь не был еще искушен более глубокой близостью, хотя, кажется, ему хотелось. И хотя он сам этого не понимал, но Люмин видела, чувствовала. Смелые прикосновения, долгие и глубокие поцелуи, когда его руки скользили по её спине, замирая на пояснице, когда его пальцы запутывались в её волосах, притягивая ближе, когда он выдыхал её имя в её губы, и голос его становился низким, хриплым, совсем не таким, каким она привыкла его слышать. Она чувствовала это в том, как он целовал её — уже не нежно, не спрашивая разрешения, а беря, требуя, наслаждаясь. В том, как его ладони, прежде всегда такие осторожные, теперь смелели, скользя по изгибу талии, замирая на бедрах, сжимая их с такой силой, что она прижималась к нему всем телом, чувствуя жар, исходящий от его кожи даже через ткань одежды. В том, как он смотрел на неё после поцелуя — тяжело дыша, с расширенными зрачками, с припухшими губами, с таким выражением, от которого у неё самой перехватывало дыхание. Люмин все понимала, но боялась что-либо предпринимать, боялась, что это будет неправильно по отношению к нему. Куникудзуши учится жить, он познаёт новое, удивляется самым простым вещам... Так стоило ли его учить чему-то настолько сложному? Не было ли слишком рано? И хотя ее желание отвечало на его, она все равно не могла решиться зайти дальше, научить его, что действительно значит быть любимым. Но она боялась. Боялась его реакции, боялась испортить этого невинного юношу, потому просто решила бросить все на самотёк. Пусть будет как будет. После Ли Юэ они вернулись в Инадзуму. Прошло уже более полугода, как Люмин живёт в этом времени, и пока ее возвращать не торопились, и уже навряд ли вернут. Прошлые приступы, когда у Люмин сильно болела голова, несколько раз все же повторялись, но уже не было настолько болезненными, как раньше. Раны уже почти зажили, хотя Куникудзуши все еще настаивал на полной обработке и повязке. — Зайдем к Масами? — спрашивает она, когда они оказываются в главном городе. И хотя Люмин не особо любила раньше Инадзуму, сейчас она для нее стала почти домом. — К этой ужасной женщине? — он в мгновение переменился в лице. Куникудзуши до сих пор недолюбливал Масами, так как из-за ее просьбы Люмин сильно пострадала, чуть не распрощавшись с жизнью. — Ну почему ужасной, она милая и очень вежливая. — Если только ты так хочешь, — он в непривычном для себя жесте закатывает глаза и хмурится. — Морщины появятся, — путешественница легонько поставила ему щелбан по лбу. Он притворно обиженно на нее посмотрел. Инадзума за время их отсутствия ни капли не изменилась да и, в принципе, в будущем, которое помнит Люмин, город оставался таким же, разве что люди совсем другие. До квартала доходят без происшествий, де и нужный дом находят быстро. После того, что случилось полгода назад, дом Умехана явно успел оправиться, учитывая, что там было достаточно много людей. У входа в публичный дом «Умехана» их встретила одна из знакомых работниц. Она просияла, узнав в зашедших посетителях знакомые лица. Попросив подождать минуту, девушка довольно быстро скрылась на втором этаже, а затем уже появилась вместе с Масами. Только в этот раз волосы её уже не были чёрными — она вернула свой естественный цвет. Светлые пряди, собранные в сложную причёску, придавали ей более мягкий, почти домашний вид, хотя в глазах всё так же читалась та самая хитринка, что помогала ей управлять этим заведением. — Рада вас вновь видеть в стенах нашего дома, — женщина учтиво поклонилась, и следом за ней склонились несколько девушек, выглядывающих из-за ширмы. — Надеюсь, мы не помешаем вам своим неожиданным визитом, — улыбнулась Люмин на приветствие, чувствуя, как напряжение, которое она неосознанно носила в плечах последние дни, начинает понемногу отпускать. Запах благовоний, приглушённый свет бумажных фонарей, тихая музыка, доносящаяся откуда-то из внутренних комнат, здесь было уютно. По-своему, но уютно. — Нет, конечно нет. У меня для гостей всегда припасена отдельная комната, куда никто посторонний не заходит, — женщина открыто оглядела Люмин с ног до головы, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Надо признать, ты выглядишь лучше, чем в последний визит. — Много воды утекло, и произошло уже немало всего. — Понимаю, — в глазах владелицы дома на мгновение проявилась грусть — тень, что пробежала по лицу и исчезла, оставив после себя лишь лёгкую рябь. Она помнила ту ночь. Помнила кровь, раненую девушку на руках Куникидзуши, помнила свой страх. Но сейчас не время для этих воспоминаний. — Что же я держу вас здесь, проходите скорее в свободный зал, поговорим там. Она жестом пригласила их внутрь, и Люмин, бросив быстрый взгляд на Куникидзуши, шагнула вперёд. Тот шёл за ней, держась чуть позади, его лицо было непроницаемо, но она знала — он тоже помнил. Обсудить им всё же нужно было многое. Порой Люмин по-настоящему не хватало разговоров с женщинами, потому как Куникидзуши понимал не всё, да и навряд ли мог бы чем-то помочь. Не потому, что не хотел — просто некоторые вещи требовали иного взгляда, иного опыта. А Масами умела слушать. Умела задавать правильные вопросы. Умела молчать там, где слова были излишни. Зато девушки почти сразу же забрали его к себе — так, просто поговорить, узнать о его путешествии. Люмин против не была, но внутри всё равно что-то неприятно кольнуло. Уж слишком смело они касались его, явно не зная границ. Одна положила руку ему на плечо, поправляя ворот кимоно, другая взяла за локоть, увлекая к удобной подушке, третья, самая юная, с любопытством заглядывала в лицо, что-то щебеча о том, как он изменился. Люмин заставила себя успокоиться. Она знала, что это просто работа. Знакомый жест, привычное поведение. Здесь так принято. Здесь так общаются. Здесь не вкладывают в прикосновения того смысла, который вкладывала она. Однако взгляд то и дело цеплялся за юношу, который с непроницаемым выражением лица слушал, что ему говорили. Он не отстранялся, но и не поощрял — просто сидел, прямой, как струна, и вежливо кивал, изредка отвечая односложно. Его глаза то и дело находили Люмин, и тогда на мгновение в них проскальзывало что-то тёплое, почти облегчённое. — Не ревнуй, — услышала она тихий голос Масами, и обернулась. Женщина смотрела на неё с понимающей улыбкой, разливая чай в две маленькие пиалы. — Он твой. Они просто любят поболтать. — Я не ревную, — слишком быстро ответила Люмин и тут же поняла, что прозвучало это неубедительно. — Конечно, — Масами усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки. Только тёплая, почти сестринская нежность. — Выпей чай. Ты слишком напряжена. Люмин взяла пиалу, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. Чай был зелёным, с лёгким цветочным ароматом — жасмин, кажется. Она сделала глоток, и тепло опустилось в грудь, немного расслабляя скованные плечи. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Масами, садясь напротив. — По-настоящему. Люмин помолчала, рассматривая узор на пиале. — Лучше, — наконец сказала она. — Намного лучше. Рана почти затянулась. Только шрам остался. — Прости. Если бы не моя просьба, то этого бы не было. На девушках не должно оставаться шрамов... Они помолчали. Раздался смех — звонкий, девичий, и среди него она уловила низкий, спокойный голос Куникидзуши. Он что-то отвечал, и девушки смеялись снова. — Он изменился, — заметила Масами, тоже прислушиваясь. — Тот мальчик, что пришёл сюда с тобой впервые был другим. Несмышлённым, растерянным. А этот... Этот смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение. — Может, так и есть, — тихо сказала Люмин, глядя в свою пиалу. Масами налила ей ещё чаю. — Рассказывай, — велела она. — Всё. С самого начала. Я хочу знать, что с тобой случилось после того, как вы ушли. И Люмин рассказывала. О болезни, что сковала её тело. О долгих неделях восстановления. О храме, где они прятались. О дождях в порту и о закате на утёсе. О спаррингах, в которых она учила его не только фехтованию, но и жизни. О том, как он менялся с каждым днём, становясь всё более живым, всё более настоящим. О том, как они стали ближе. Намного ближе. Масами слушала молча, лишь изредка кивая или наливая новый чай. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах плескалось что-то тёплое, почти завистливое. Не злая зависть — та, что бывает у старших, когда смотрят на младших и вспоминают свою молодость, свои чувства, свою любовь. — Ты его любишь, — сказала она, когда Люмин замолчала. Не вопрос. Утверждение. — Да, — ответила Люмин, и это слово прозвучало легко, без тени сомнения. — Люблю. — И он тебя. — Знаю. — Тогда чего ты боишься? Люмин подняла глаза, и в её золотых зрачках заплясали отблески пламени свечи. — Я не боюсь, — сказала она. — Я просто... не привыкла быть счастливой. Каждый раз, когда мне казалось, что я нашла что-то хорошее, жизнь отнимала это. А теперь я боюсь, что если привыкну, если позволю себе расслабиться... то всё снова исчезнет. Масами протянула руку и накрыла ладонь Люмин своей. Её пальцы были тёплыми, мягкими, пахли сандалом и чем-то сладким. — Послушай меня, — сказала она тихо. — Я видела много людей. Много счастливых и много разбитых. И я знаю одно: счастье не вечно. Ничто не вечно. Но это не значит, что не стоит пытаться. Что не стоит держаться за то, что имеешь. Жизнь — это не награда за правильные поступки. Это то, что происходит здесь и сейчас. И если сейчас у тебя есть он, держись. Не бойся, что потеряешь. Бойся, что не попробуешь. Люмин сжала её руку в ответ. — Ты мудрая, — сказала она. — Старая, — поправила Масами, улыбнувшись. — Это разные вещи. Они ещё долго сидели, разговаривая то о погоде, то о новых клиентах, о слухах, что ходили по региону. Масами рассказывала о девушках, которые работали у неё, об их судьбах, мечтах, страхах. Люмин слушала, и ей казалось, что она возвращается к чему-то давно забытому — к простой человеческой жизни, где нет монстров и битв, а есть только чай, разговоры и тихий вечер за окном. Когда наступил вечер, в доме стало значительно оживлённее. С каждым часом зажигалось всё больше фонарей, их тёплый свет струился сквозь бумажные перегородки, окрашивая коридоры в золотистые и багряные тона. Где-то в общем зале слышались приглушённые голоса гостей, смех девушек, перезвон посуды. Пахло дорогим табаком, благовониями и чем-то сладким — то ли вином, то ли цветами. Масами предложила Люмин немного выпить, чтобы окончательно снять напряжение. Девушки хватило на пару очако саке — ей не хотелось туманить разум алкоголёи, а Масами и не настаивала, иногда отлучаясь разрешать возникшие споры. В эти моменты Люмин оставалась одна в уютной нише у окна, наблюдая за жизнью дома изнутри — как завораживающий спектакль, где у каждого была своя роль. В один из таких моментов к ней подсел юноша, один из работников дома. Он двигался бесшумно, как кошка, и только когда его тень упала на столик, Люмин подняла глаза. — Госпожа Масами велела позаботиться о вас, Люмин-сан, — он вежливо поклонился, мягко улыбнувшись. Его лицо было приятным — правильные черты, тёмные волосы, собранные в низкий хвост, глаза с лёгкой азиатской раскосостью. Одет он был в простое, но дорогое кимоно тёмно-синего цвета, а на поясе висела маленькая фляжка, от которой пахло сливами. Надо признать, женщина выбирала себе симпатичных работников, что девушки, что юноши — довольно красивы. Но всё же Куникудзуши был красивее. Намного красивее. Или просто все на его фоне казались не такими уж и симпатичными? Люмин поймала себя на мысли, что сравнивает, и мысленно одёрнула себя. Это было глупо. — Спасибо, — Люмин кивнула, когда он подлил ей в пиалу чая. Его пальцы были длинными и ухоженными, и он намеренно задержал их чуть дольше, чем требовалось, касаясь её пальцев при передаче чаши. — Рад служить вам, — он улыбнулся, и несмотря на всю учтивость голоса, в глазах читался вызов. — Не желаете ли вы... — Люмин, я устал. Куникудзуши появился незаметно, словно соткался из теней. Ни шагов, ни дыхания — просто оказался рядом, опустился на подушку так близко, что его рука коснулось её руки, и положил голову ей на плечо. Его волосы щекотали её шею, и она почувствовала, как он выдохнул — не то вздох, не то тихий вызов "сопернику". — Пойдём отдыхать? — спросил он, и его голос был вкрадчивым, почти мурлыкающим. Он старательно игнорировал того юношу, даже не взглянув на него, словно того не существовало вовсе. Его рука легла на талию Люмин — небрежно, по-хозяйски, с такой естественной собственнической интонацией, что у неё перехватило дыхание. Она не знала, что он мог быть... таким. Люмин перевела взгляд с Куникудзуши на юношу. Тот продолжал улыбаться, но в уголках его глаз застыло лёгкое удивление и, кажется, уважение. Он понял всё с полуслова. — Хорошо, идём, — кивнула девушка, а затем обратилась к юноше, который наливал ей чай: — Предупредишь Масами, что мы поднялись в комнату? — Как скажете, Люмин-сан, — парень учтиво отступил, склоняясь в поклоне. Его голос не выдал ни разочарования, ни досады — только профессиональную вежливость. — Идём, — повторил он, и в этом слове было столько нетерпения, что Люмин невольно улыбнулась. Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли по длинному коридору, освещённому масляными лампами, и свернули в отведённую им комнату. В комнате царил полумрак, в открытое окно попадал слабый лунный свет с улицы. Куникудзуши поспешил зажечь лампу. — Наверное стоит сменить бинты, они выглядят не очень. — Либо снять их окончательно, в последний раз ты говорил, что рана срослась. — Но после того, как ты сошлась в битве с монстром, она частично открылась, — недовольно буркнул он. — Хотя я мог справиться и сам, — добавил он, расстилая широкий футон. — Хорошо, твоя взяла, — Люмин даже спорить дальше не стала, потому как знала, что ей уже не победить. — Я переоденусь в кимоно, — девушка скрывается за ширмой, с огромным удовольствием сменяясь свою привычную одежду на свободное кимоно. И все же сменить повязку Люмин согласилась. Бинты ровной стопкой лежали рядом, на них уже не было привычных следов крови, что означало — раны зажили. Лунный свет, просачивающийся сквозь бумажные раздвижные двери, мягкими полосами ложился на татами, создавая в комнате атмосферу умиротворения. Легкий ветерок колыхал шторы, принося с собой едва уловимый аромат цветущей сакуры и свежести после недавнего дождя. Где-то вдалеке слышался приглушенный шум города, но здесь, в этой маленькой комнате, время словно остановилось. Обычно путешественнице было нужно не так много времени, чтобы залечить даже самые глубокие раны, но, видимо, из-за того, что она находилась не там, где нужно — ее хваленая регенерация ухудшилась, а точнее стала как у обычного человека, если не хуже. — Остался шрам, — тихий голос Куникудзуши за спиной заставляет девушку чуть повернуть голову. Конечно же увидеть свою спину она не сможет, но зато успела заметить глубокую складку меж бровей юноши. Кажется, его наличие шрама удручало куда больше, чем путешественницу. — Пустяки. У какого воина не будет шрамов? — Люмин старалась звучать оптимистично, но Куникудзуши лишь сильнее нахмурился. Она сидела, слегка ссутулившись, придерживая рукой край легкого кимоно, который соскользнул с плеча, обнажая бледную кожу. Ее отросшие светлые волосы, растрепанные и собранные в небрежный пучок, открывали вид на изящную шею и линию позвоночника, уходящую вниз. Куникудзуши стоял на коленях позади неё, застыв в напряженной позе. Он смотрел не на идеальный изгиб её спины или на то, как ткань кимоно едва прикрывает округлость бедра. Его взгляд был прикован к тому, что он считал своим личным провалом. Юноша подушечками пальцев аккуратно очертил края шрама, оставленного темным екаем еще полгода назад, в этом доме. Столько воды уже утекло с того времени, но он помнит все в красках. Помнит металлический запах крови, смешанный с запахом сырой земли. Помнит, как её безвольное тело упало ему в руки, и как на миг мир вокруг потерял все краски, став черно-белым. Каждый день молился всем, лишь бы Люмин выжила, каждый день оставался рядом с ней, лишь бы она очнулась. Шрам был розоватым, чуть более светлым, чем остальная кожа, и тянулся от левой лопатки наискосок вниз, к пояснице — неровный, рваный след от когтей, которые должны были разорвать её сердце. Для неё это была лишь боевая отметина. Для него — напоминание о собственной беспомощности. Его дыхание стало чуть глубже, коснувшись теплом её кожи. Люмин инстинктивно повела плечом, но не отстранилась. Тишина в комнате стала тягучей, наполненной невысказанными словами. Куникудзуши наклонился ниже, мягко касаясь губами места между лопаток, где начинался розоватый шрам. Его прикосновение было невесомым, словно крыло бабочки, но в нем чувствовалась такая бережность, с которой обращаются с величайшей драгоценностью. Он замер на мгновение, словно прося разрешения, и, не встретив сопротивления, опустился ниже, целуя самую середину шрама. Это не было похотью. Это было поклонение. Молчаливое «прости» и бесконечное «ты жива» в одном жесте. Люмин не двигалась. Ее дыхание, которое она пыталась контролировать, сбилось, став чуть более частым. Она смотрела прямо перед собой на размытый солнечный блик на татами. Внутри неё боролись два чувства: привычная независимость, заставлявшая говорить, что «все в порядке», и что-то другое, теплое и пугающе приятное, что разливалось по телу от каждого его прикосновения. Пальцы её руки, лежащей на колене, слегка дрогнули, сминая край ткани. — Куникудзуши... — начала она, но голос предательски сел. Она не знала, что хотела сказать. Чтобы он прекратил? Чтобы продолжал? Внутри всё кипело — стыд, желание, нежность, страх перед этим новым, что разливалось по телу горячей волной. — Да? — прошептал он, не отрываясь от её кожи. Его губы снова коснулись её спины, чуть ниже, туда, где шрам уходил под ткань кимоно, теряясь в тени, отбрасываемой изгибом талии. Его рука, до этого лишь легко касавшаяся её талии, скользнула чуть выше, придерживая сползающую ткань, но не позволяя себе лишнего. В комнате слышно было лишь их дыхание, прерывистое, горячее, и тихий шелест ветра за окном. Где-то далеко, сквозь плотную тишину, пробивался приглушённый шум города, но он казался чужим, нереальным, словно доносился из другого мира. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Остались только они, бледный свет луны, пробивающийся сквозь бумажные ставни, да шрам на её спине — уродливый рубец, который стал для них обоих чем-то глубоко личным, их секретом, их молчаливым обещанием. Люмин закусывает губу, ощущая, как по телу бегут толпы мурашек от его поцелуев на спине. Каждое прикосновение его губ отдавалось в позвоночнике электрическим разрядом, заставляя пальцы впиваться в край футона. Она поворачивает голову, краем глаза видит его сосредоточенное лицо, опущенный взгляд, тёмные ресницы, что отбрасывают тени на скулы. В нём не было хищности, не было торопливости — только благоговение, почти молитва. Он словно пытался запечатлеть каждый миллиметр её кожи, каждую неровность рубца. Возможно, стоит сейчас? Стоит остановить его, пока это не зашло слишком далеко? Или, наоборот, позволить себе утонуть в этом, забыть о том, что правильно, а что нет, и просто чувствовать? Девушка всем телом поворачивается к нему, забывая, что её кимоно распахнуто. Ткань скользит вниз по плечам, обнажая ключицы, изгиб груди, тонкую талию, и она не пытается её удержать. В полумраке её кожа кажется фарфоровой, почти светящейся, и она видит, как взгляд Куникудзуши расширяется, как его зрачки заполняют почти всю радужку. — Люмин, что ты... — его лицо моментально заливается краской — от шеи до корней волос, даже уши становятся пунцовыми. Он пытается отвернуться, спрятать взгляд, но она не позволяет. Его руки замирают в воздухе, не зная, куда деться, и он выглядит таким растерянным. Девушка обхватывает его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. Его кожа под её пальцами горит. Правильно ли она поступает? Хотя если бы он был против, то сказал бы, она знает это. Куникудзуши никогда не умел лгать в такие моменты — его тело говорило громче слов. Она видела это в том, как тяжело он дышал, как его пальцы дрожали, как он сжимал край одеяла, сдерживая себя. Она не знала, правильно ли это, но сейчас, в этом полумраке, под тихий шелест ветра, ей было всё равно. Поддавшись к нему, она целует. Сначала робко, почти невесомо, касаясь его губ своими, словно пробуя на вкус. Он замирает, не дышит, и она чувствует, как его ресницы дрожат, касаясь её щёк. Его губы мягкие, тёплые, пахнут чаем и чем-то сладким — может быть, тем самым саке, что она пила вечером. — Люмин... — шепчет он в её губы. Она углубляет поцелуй, скользя языком по его нижней губе, и он издаёт тихий, придушенный звук, от которого у неё подкашиваются колени. Его руки наконец находят место — одна ложится на её талию, вторая скользит в волосы, пальцы запутываются в светлых прядях, притягивая ближе. Юноша отвечает на поцелуй — сначала неуверенно, копируя её движения, а потом всё смелее, словно что-то внутри него наконец сломалось. Она чувствует, как его ладонь скользит по её спине, касаясь края шрама, и он замирает на мгновение, словно прося разрешения. Она отвечает тем, что прижимается к нему ближе, позволяя его руке лечь на поясницу, притянуть её так, что между ними не остаётся ни сантиметра. Его дыхание сбивается, становится глубже. Он отстраняется на секунду, чтобы посмотреть на неё. В свете луны её лицо кажется почти нереальным — золотистые глаза, раскрасневшиеся щёки, припухшие губы. Она смотрит на него с вызовом и с нежностью одновременно, и он чувствует, как что-то переворачивается внутри. — Ты прекрасна, — выдыхает он, и эти слова звучат так искренне, так просто, что у неё перехватывает дыхание. Люмин ничего не отвечает. Вместо этого тянет его за ворот кимоно, заставляя наклониться, и целует снова — жарко, жадно, так, как целуют, когда боятся, что завтра может не наступить. Его руки сжимают её талию, пальцы впиваются в кожу, и это почти больно, но она не просит остановиться. Наоборот, она тянет его ближе, на футон, и он послушно опускается рядом, нависая сверху, загораживая собой лунный свет. Путешественница запускает в его тёмные волосы пальцы, откидывая назад, чтобы видеть его глаза. В них вопрос, всё ещё вопрос, и она отвечает на него лёгким кивком, коротким «да», сказанным одними губами. Он выдыхает долго, шумно, словно нёс на плечах невидимый груз и наконец сбросил его. Его губы касаются её лба, затем век, затем щёк, затем спускаются к шее, к ключицам, и она выгибается под ним, чувствуя, как по телу разливается жар. — Я так люблю тебя, — шепчет он куда-то в изгиб её шеи. Люмин не отвечает, ведь он знает — она тоже любит. Девушка запускает ладони в ворот его кимоно, касается его нежной кожи, ноготками царапая. Ткань скользит вниз по плечам, открывая бледные ключицы, изгиб шеи, линию плеч, которую она так любила целовать. Под её пальцами его кожа была прохладной, но под этой прохладой чувствовался жар — глубокий, внутренний, тот, что разгорался всё сильнее с каждым её прикосновением. И Люмин действует. Аккуратно подталкивает его за плечи, роняя на футон. Он не сопротивляется, не пытается остановить, не задаёт вопросов. Просто падает на спину, позволяя ей делать всё, что она хочет. Его руки, ещё секунду назад сжимавшие её талию, разжимаются и падают на одеяло, сминая ткань. Он ждёт. Понимая, или не совсем, но доверяя — что будет дальше. Она усаживается на его бёдрах, чувствуя, как напрягаются его мышцы под её весом. Даже через ткань одежды она ощущает его тепло, его дрожь, его готовность. Затем наклоняется, и в лунном свете, что пробивается сквозь бумажные ставни, открывается вид на её обнажённую грудь — мягкие изгибы, тени, свет. Кимоно давно сползло с плеч, держась только на локтях, и она не делает попыток его поправить. Юноше хотелось отвернуться. Стыд кричал внутри, что смотреть неприлично, что нельзя, что это слишком интимно, слишком откровенно. Но он не смог себя заставить отвести взгляд. Его глаза скользили по её ключицам, по изгибу груди, по тому, как лунный свет играет на её коже, делая её почти прозрачной. Он смотрел, и в его взгляде было восхищение. Его руки легли ей на бёдра. Сначала робко, кончиками пальцев, словно проверяя, реальна ли она. А потом сжали крепче, увереннее, притягивая её ближе. Люмин шумно выдохнула, чувствуя, как его ладони нагревают её кожу даже сквозь тонкую ткань. Она потянула за пояс его одежды. Шёлковый шнур поддался легко, распускаясь под её пальцами, и кимоно разошлось в стороны, открывая его грудь — бледную, почти мраморную в лунном свете, с едва заметным рельефом мышц. Она смотрела на него, на то, как тяжело вздымается его грудь, как перекатываются тени по рёбрам, как напряжён живот в ожидании. Затем она открыла себе область его шеи, наклоняясь так низко, что её волосы упали на его лицо, щекоча щёки. Люмин мягко прикоснулась губами к его шее — там, где бился пульс, быстро, неровно. Почувствовала, как он вздрогнул, как его пальцы впились в её бёдра сильнее. Затем чуть грубее. Оставляя след. Его кожа под её губами была солоноватой на вкус — пот, волнение, что-то неуловимо-сладкое. Она целовала его шею, спускаясь к яремной впадине, чувствуя, как он сглатывает, как дёргается кадык под её поцелуями. Её ноготки царапали его плечи, оставляя бледные полосы, и он выдохнул коротко, со стоном. Его сладкий, тихий стон стал точкой невозврата. Назад пути не было. Этот звук приглушённый, почти неслышный, но такой откровенный, прокатился по ней, как удар молнии. Люмин почувствовала, как низ живота сжался от желания, как кровь зашумела в ушах, как всё тело закричало, что хочет услышать это еще. Люмин было тяжело сдерживаться. Её тело горело, жаждало этой близости с такой силой, что она едва не теряла контроль. Каждый его вздох, каждое движение его рук на её бёдрах, каждый раз, когда он сжимал её пальцы, впиваясь в кожу — всё это разжигало в ней огонь, который она не могла потушить. Но она понимала, что торопиться нельзя. Ведь для него это был самый первый раз. Не так, как для неё. Не так, как с теми, кто был до. Он не знал этого жара, этой потери себя, этого слияния двух тел в одно. Он не знал, как это — быть настолько близким, что забываешь, где заканчиваешься ты и начинается другой. И она не хотела испортить это. Не хотела, чтобы его первый раз был торопливым, грубым, обжигающим. Она хотела, чтобы он запомнил это навсегда. Люмин зацеловывает его бледные ключицы, кое-как сдерживая себя, чтобы не укусить. А ведь хотелось. Очень сильно хотелось оставить как можно больше следов на его коже, показать всем, что он принадлежит ей. Показать этим девушкам внизу, что смотрели на него слишком смело. Показать Масами, что он не просто спутник. Показать всему миру, что он — её. Хотя он и так её. С самой первой встречи в этом времени он видел только её. Другие его не волновали. Девушки, что пытались заговорить с ним, прикоснуться, заглянуть в глаза — он отмахивался от них, как от назойливых мух. Даже сейчас, когда его окружали со всех сторон, его взгляд всегда находил её. Только её. И сейчас, глядя на неё снизу вверх, с расширенными зрачками, с припухшими от поцелуев губами, с руками, которые сжимали её бёдра так, будто он боялся, что она исчезнет — он смотрел только на неё. — Люмин, — позвал Куникудзуши, и его голос был низким, хриплым, совсем не похожим на тот, каким он говорил днём. — Люмин, пожалуйста... Она не знала, о чём он просил. Продолжать? Остановиться? Сделать что-то ещё? Но в его голосе было столько отчаяния, столько желания, столько любви, что она не смогла отказать. — Тшш, — прошептала она, касаясь губами его губ. — Я здесь. Я с тобой. Не бойся. — Я не боюсь, — ответил он, и это была правда. В его глазах не было страха. Было только ожидание. И доверие — абсолютное, безоговорочное, такое, которое даётся только раз в жизни. Путешественница снова поцеловала его, на этот раз глубже, и он ответил, открываясь навстречу, впуская её. Его руки скользнули с её бёдер выше, на спину, прижимая ближе, и она почувствовала, как его пальцы дрожат — от напряжения, от желания, от того, что он всё ещё не верил, что это происходит на самом деле. Его дыхание смешивалось с её, горячее, сбивчивое, и каждый выдох отдавался в её груди электрическим разрядом. Её язык сплетался с его языком, она целовала глубоко, медленно, со вкусом, изучая его так же, как он только что изучал её спину. Он отвечал тем же, учился на ходу — сначала неуверенно, копируя её движения, а потом всё смелее, находя собственный ритм, собственный способ говорить с ней без слов. Его губы скользили по её губам, прикусывали нижнюю, и она чувствовала, как он втягивает воздух, когда её ноготки царапали его грудь. Руками девушка продолжала избавлять его от одежды, водила ладонями по груди, по прессу — твёрдому, напряжённому, с едва заметными контурами мышц. Останавливалась у кромки его хакама, проводила пальцами по краю ткани, дразня, не решаясь зайти дальше. Куникудзуши на мгновение замешкался, замер, чувствуя, как её пальцы касаются его живота ниже пупка, но затем продолжил, не желая больше разрывать этого поцелуя. Его язык настойчивее скользнул в её рот, и она поняла — он не хочет останавливаться. Они целовались долго. Так долго, что губы начали гореть, а лёгкие требовали воздуха, но никто не хотел отстраняться первым. Долго касались друг друга, его ладони скользили по её спине, опускаясь ниже, сжимая ягодицы, поднимаясь выше, к лопаткам, к шее, к затылку, где пальцы запутывались в её светлых волосах. Её руки блуждали по его телу, запоминая каждый изгиб, каждый мускул. И теперь, кажется, у Люмин явно будут синяки в области бёдер и талии от его рук. Уж слишком он увлёкся, не замечая, как сжимает её — крепко, почти до боли, словно боялся, что если ослабит хватку, она исчезнет, растворится в лунном свете, оставив его одного. Когда они остались полностью обнажены, одежда разбросана по футону, сбита в небрежные комки, Люмин отстранилась. Взглянула в его глаза, полные желания, доверия, того самого света, который она видела только для себя. Его зрачки расширились так, что радужка казалась почти чёрной, губы припухли от поцелуев, на скулах горел румянец, а грудь тяжело вздымалась. Она не спрашивала, готов ли он, потому что знала — он хочет не меньше. Она видела это в том, как напряжены его мышцы, как пальцы впиваются в её бёдра, как его член упирается ей в живот — твёрдый, горячий, готовый. Девушка чуть привстаёт, обхватывает рукой его член, проводя сверху вниз — медленно, почти лениво, чувствуя, как он пульсирует в её ладони. Она наблюдает, как он закусил нижнюю губу, как закрыл глаза, как его рука отчаянно сжимает ткань футона, как он сдерживает стон, который рвётся наружу. Его бёдра дёрнулись вверх, и она почувствовала, как сильно он хочет продолжения. Направляя его в себя, Люмин опускается, не сразу полностью, лишь на половину. Головка входит внутрь, и они оба замирают: она от ощущения наполненности, он от того, чего никогда не испытывал раньше. Слышит его стон, приглушённый, сорвавшийся с губ, которые он тут же закусил, чтобы не выдать себя. Видит, как его руки вновь вернулись на её бёдра, сжимая их с такой силой, что пальцы побелели. — Л-люмин, — его голос хриплый, сбившийся, почти неузнаваемый. Он смотрит на неё снизу вверх, и в его глазах — удивление, восторг, благоговение. — Тебе нужно привыкнуть, — её голос такой же тихий, почти шёпот. Она чувствует, как он пульсирует внутри неё, как его тело напряжено до предела, как он борется с собой, чтобы не сорваться. Она привстаёт, почти выпуская его из себя, и он издаёт сдавленный звук — то ли протест, то ли мольбу. Затем садится вновь, но опять не до конца. Даёт время привыкнуть и себе, и ему, ведь она давно не была с мужчиной. Последний раз был так давно, что кажется — в другой жизни. Её тело помнит эту близость, но отвыкло от неё, и сейчас каждое движение отдаётся лёгкой тянущей болью, смешанной с наслаждением. Девушка проделывает так ещё несколько раз — медленно, ритмично, наблюдая за его лицом. Как меняется выражение, когда она опускается, как расширяются зрачки, когда почти выходит, как дрожат губы, когда он пытается что-то сказать, но не может. Пока юноша не давит на её бёдра, заставляя сесть полностью. Его руки, сильные, уверенные, сжимают её талию и тянут вниз, и она подчиняется, позволяя ему войти в себя до конца. Люмин застонала от этой приятной наполненности, от совсем лёгкой боли — той, что говорит о том, что она жива, что она чувствует, что это происходит на самом деле. Десятки секунд, чтобы привыкнуть. Она замирает, чувствуя, как он заполняет её всю, как их тела становятся единым целым. Он тоже не двигается — только тяжело дышит, глядя на неё снизу вверх, и его глаза блестят в лунном свете. — Люмин, — шепчет он, и в этом имени — всё. Любовь, благодарность, удивление, обещание. Она наклоняется, целует его — мягко, почти невесомо, и начинает двигаться. Медленно. Плавно. Позволяя ему привыкнуть к ритму, к ощущениям, к тому, как её тело движется над ним. Его руки скользят с её талии на бёдра, помогая, направляя, сжимая. Его дыхание становится глубже, чаще, и она чувствует, как его член пульсирует внутри неё в такт движениям. — Тебе нравится? — шепчет она ему в губы, и он кивает, не в силах говорить. Она ускоряется — совсем немного, проверяя его реакцию. Куникудзуши выдыхает, его бёдра приподнимаются навстречу, и она понимает, что он хочет большего. Хочет чувствовать её всю, без остатка. Её движения становятся увереннее, ритмичнее. Она садится на него, глубоко, до конца, и замирает на мгновение, чувствуя, как он заполняет её. Затем привстаёт и снова опускается, и снова, и снова. Юноша смотрит на неё, на её растрёпанные волосы, на раскрасневшееся лицо, на грудь, что колышется в такт движениям, на то, как она кусает губу, сдерживая стоны. И не может поверить, что это происходит с ним. Что эта девушка — та, которую он боялся потерять, та, ради которой готов был умереть, — сейчас здесь, с ним, такая живая, такая горячая, такая его. — Люмин, — снова шепчет он, и в его голосе — мольба. Она понимает. Наклоняется ниже, опираясь руками по бокам от его головы, и целует его, вжимаясь в него всем телом. Их груди соприкасаются. Она двигается быстрее, чувствуя, как напряжение внутри неё растёт, как тело требует разрядки. Он отвечает ей — его бёдра двигаются навстречу, его руки сжимают её ягодицы, помогая, направляя, умоляя не останавливаться. — Не останавливайся, — выдыхает он в её губы, и она не останавливается. И когда наконец напряжение достигает пика, когда мир взрывается миллионом осколков, она шепчет его имя — и он шепчет её. Она падает на него, её тело содрогается от этого оргазма, дыхание перехватывает. Волна наслаждения прокатывается по ней от макушки до кончиков пальцев, заставляя мышцы сокращаться в сладкой судороге, а из груди вырываться тихий, приглушённый стон, который она прячет в его шее. Её пальцы впиваются в его плечи, ноготки оставляют полумесяцы на бледной коже, и она чувствует, как он вздрагивает под ней — не от боли, от переполняющих его ощущений. Куникудзуши дышит тяжело, почти не шевелится, лишь тело его мелко подрагивает — мелкая дрожь, которую невозможно унять, потому что это первый раз, когда он чувствует что-то подобное. Первый раз, когда мир вокруг рассыпается на миллион осколков, а потом собирается заново, но уже другим — более ярким, более настоящим, более живым. Он смотрит в потолок, но не видит его. Он видит только её — распущенные светлые волосы, что упали на его грудь, её щёку, прижатую к его ключице, её дрожащие плечи. Его руки, всё ещё лежащие на её ягодицах, медленно разжимаются, пальцы гладят кожу — успокаивающе, нежно, словно он боится, что она исчезнет, если он отпустит. Он не знает, что говорить. Не знает, какие слова сейчас нужны. В голове пустота, заполненная только её именем. — Люмин, — выдыхает он, и его голос — хриплый, сорванный, совсем чужой. Он звучит так, словно он пробежал марафон или прошёл сквозь битву. Хотя, наверное, так и есть. Только битва была не с монстрами, а с самим собой, со своими страхами, с этой новой, неизведанной территорией, на которую он ступил, держа её за руку. Люмин не отвечает. Она не может, дыхание всё ещё сбито, сердце колотится где-то в горле, а тело кажется ватным, невесомым, почти нереальным. Она лишь сильнее прижимается к нему, чувствуя, как его кожа горит под её щекой. Они лежат так долго. Минуту? Пять? Десять? Время потеряло смысл. Луна за окном сдвинулась, и лунный свет теперь падает иначе — на их сплетённые ноги, на скомканное одеяло, на её руку, что лежит на его груди, чувствуя, как она поднимается и опускается вместе с его дыханием. — Ты как? — наконец шепчет Люмин, поднимая голову и заглядывая ему в лицо. — Я... — он замолкает, подбирая слова, и она видит, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Я не знаю. Я никогда... — он не заканчивает, потому что не знает, как закончить. Люмин улыбается мягко, устало, с той нежностью, от которой у него перехватывает дыхание. Она касается пальцами его щеки, проводит по скуле, по губам, и он прижимается к её ладони, как делал уже сотни раз, но сейчас это прикосновение — другое. Более интимное. Более важное. — Хорошо? — спрашивает она, и он понимает, что она спрашивает не о физическом. О том, что внутри. О том, что у него в душе. — Хорошо, — отвечает он, и в этом слове всё. И благодарность, и удивление. — С тобой — всегда хорошо. Путешественница наклоняется и целует его мягко, почти невесомо, совсем не так, как целовала минуту назад. Этот поцелуй не страстный, не жадный. Когда она отстраняется, он тянется за ней, не желая прерывать контакт, и она тихо смеётся — первый раз за эту ночь. — Тебе нужно отдохнуть, — говорит она, проводя пальцами по его волосам. — Первый раз всегда выматывает. — Я не устал, — врёт он, и его глаза уже слипаются, а тело требует восстановления после пережитого шквала эмоций. — Конечно, — она снова улыбается, и он чувствует себя глупо, но эта глупость тёплая, приятная, как одеяло, которым она его накрывает. Она устраивается рядом, прижимаясь спиной к его груди, и он обнимает её, утыкаясь носом в её волосы. Пахнут травами, лекарствами и чем-то сладким — тем, чем всегда пахнет только она. — Люмин, — зовёт он, и его голос звучит сонно, почти невнятно. — Мм? — Спасибо. Она не спрашивает, за что. Она знает. За то, что не ушла. За то, что осталась. За то, что выбрала его. — Всегда пожалуйста, — шепчет она, накрывая его руку своей. За окном тихо шумит ветер, где-то в доме стихают последние голоса, и луна медленно плывёт по небу, заливая комнату серебряным светом. В этой тишине, в этом тепле, прижавшись друг к другу, они засыпают — впервые по-настоящему близкие, впервые по-настоящему свои.

***

      Утром Куникудзуши просыпается первым, едва края неба коснулся рассвет. Первые лучи солнца, ещё робкие, бледно-золотистые, пробиваются сквозь бумажные ставни, ложась на футон тонкими полосами. В комнате всё ещё царит полумрак, но птицы за окном уже перекликаются, приветствуя новый день, а где-то в доме начинают просыпаться первые голоса — приглушённые, сонные. Он был всё ещё обнажён, и утренняя прохлада касалась его кожи, заставляя плечи покрываться мурашками. Участки, где Люмин целовала его, всё ещё горели — шея, ключицы, грудь. Слабый, пульсирующий жар, который не прошел даже за ночь. Или, может быть, он и не должен был проходить. Может быть, этот жар останется с ним навсегда — напоминанием о том, что произошло, о том, кем они стали друг для друга. Люмин спала рядом, на животе. Её светлые волосы разметались по подушке — беспорядочно, как морская пена, золотистые пряди сверкали в утреннем свете. Голова лежала на руках, сложенных под щекой, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Спина и часть бедра были обнажены — одеяло сползло во сне, открывая изгиб талии, линию позвоночника, ту самую розоватую полосу шрама, что тянулась от лопатки вниз. Юноша моментально краснеет. Кровь приливает к щекам, к ушам, к шее, и он чувствует, как горит лицо, хотя рядом никого нет, кроме неё. А она спит. Не видит его смущения, его растерянности, его глупого замешательства перед тем, как смотреть на то, что теперь принадлежит ему по праву. Он замечает следы на её талии, уже успевшие потемнеть синяки от его рук. Отпечатки пальцев на бледной коже, словно он сжимал её слишком сильно, пытаясь удержать, пытаясь не отпустить. Из-за этого юноша хмурится, и его брови сходятся на переносице. Уж что, а делать больно Люмин он не хотел никогда. Он осторожно поднимает руку, касаясь кончиками пальцев одного из синяков на её талии — легонько, почти невесомо, словно надеясь, что прикосновение сотрёт этот след, сделает его не таким заметным. Но кожа под его пальцами остаётся прежней — бледной, с тёмными пятнами, что будут сходить ещё несколько дней. — Прости, — шепчет он одними губами, зная, что она не слышит. Он пытается аккуратно выбраться из-под одеяла, чтобы хотя бы немного одеться, найти разбросанное по комнате кимоно, прикрыть наготу, привести мысли в порядок. Но его движения слишком резки, слишком неуклюжи для того, кто привык двигаться бесшумно. Он только приподнимается на локте, как футон скрипит, и Люмин шевелится. У неё был слишком чуткий слух. Её рука находит его талию раньше, чем он успевает отодвинуться. Тёплая ладонь скользит по его боку, обнимая со спины, прижимаясь к его пояснице. Он замирает, не дыша, чувствуя, как её пальцы касаются его кожи, как она пододвигается ближе, как её грудь прижимается к его спине, мягкая, тёплая. Люмин обнимает его со спины, и её ладони скользят выше, по его оголённой груди. Её подбородок ложится на его плечо, и он ощущает её дыхание на своей шее — тёплое, утреннее. — Уже выспался? — её голос низкий, с хрипотцой, каким бывает только после пробуждения. Она целует его шею поверх следов, оставленных ночью, касается губами того места, где кожа всё ещё горит, и он вздрагивает. — Я... — он не знает, что сказать. Голос застревает в горле, слова путаются, а её губы уже спускаются ниже, к плечу, и он чувствует, как тело предательски откликается на каждое прикосновение. — Ты сбегаешь? — спрашивает она, и в её голосе слышится улыбка. — Среди ночи? Когда я сплю? — Не среди ночи, — находит он наконец силы ответить. — Утро уже. И я не сбегаю. Я просто... хотел одеться. — Зачем? — она отрывается от его плеча, и он чувствует, как её щека касается его щеки. — Мне нравится, когда ты такой. Куникудзуши краснеет ещё сильнее — так, что, кажется, сейчас загорится простыня под ним. Ему хочется спрятаться, отвернуться, закрыть лицо руками, но её руки держат его, не отпускают, а её тепло разливается по спине, проникает под кожу, согревая изнутри. — Люмин, — его голос звучит глухо, почти жалобно. — На тебе синяки. Я сделал тебе больно. Она молчит секунду, а потом поворачивает его к себе, заставляя смотреть в глаза. Её лицо — сонное, с припухшими веками, со следами подушки на щеке — такое родное, что у него перехватывает дыхание. — Куникудзуши, — она проводит пальцами по его щеке, по скуле, по губам. — Мне не больно. Если бы ты не сказал, я бы даже их не заметила. — Но синяки... — Пройдут, — она перебивает его, наклоняясь и целуя в уголок губ. — А воспоминания останутся. И я хочу, чтобы они были хорошими. Не мучай себя. Он смотрит на неё долгим взглядом — в эти золотые глаза, что в утреннем свете кажутся почти прозрачными, в этот изгиб губ, что улыбается ему, в эту женщину, которая выбрала его. И что-то внутри него расслабляется, отпускает, перестаёт сжиматься в тугой узел. — Ты слишком добра ко мне, — шепчет он, и она улыбается шире. — Нет, — отвечает она, обнимая его за шею и притягивая к себе. — Я просто люблю тебя. И это не имеет ничего общего с добротой. Она целует его — медленно, утренне, с привкусом сна и обещанием нового дня. Он отвечает, и его руки сами собой ложатся на её талию, касаясь тех самых синяков, которые она называет напоминанием. И в этом поцелуе, в этом утре, в этом тепле — всё, что им нужно. Когда они отстраняются, Люмин откидывается на подушку, глядя на него из-под полуопущенных век. Солнце поднимается выше, и комната наполняется светом, золотистым и тёплым, как мёд. — Останься, — говорит она, и это не просьба. Это приглашение. — Ещё ненадолго. Он смотрит на неё, на её растрёпанные волосы, на следы от подушки на щеке, на синяки на талии, что виднеются из-под одеяла, и понимает, что никуда не уйдёт. Ни сейчас. Никогда. — Хорошо, — отвечает он, опускаясь рядом и притягивая её в свои объятия. — Останусь. Она улыбается, закрывает глаза и прижимается к нему. За окном встаёт солнце, и новый день начинается, их первый день, когда они просыпаются вместе так. И это только начало.