То, что должно быть сделано

Зябкость вгрызалась в кости, прошивая тело насквозь. Регулус проснулся на жестком стуле у изголовья кровати отца. Спина онемела так, что ощущалась ржавым штырем... Как будто любое неосторожное движение грозило переломить позвоночник. И все же такая боль давно перестала быть чем-то, чему Регулус придавал значение. Комната задыхалась от гнили и застоявшихся зелий. Как бы это мерзко ни звучало, болезнь отца имела свой привкус… сладковато-тошнотный, как у завядших лилий на свежей могиле. Регулус привык и к этому. К этой вони. Как оказалось, человек способен адаптироваться вообще к чему угодно. Даже к кошмару... Ритмичные удары целительной капельницы резали слух. В глубокой тишине дома это тиканье приобрело зловещую четкость. Металлическое щелканье отсчитывало оставшиеся часы старика и в догонку било по нервам Регулуса. Через сутки его собственное время оборвется. Он знал это так же точно, как то, что утром взойдет солнце. Дыхание Ориона вырывалось с присвистом, переходя в клокочущее бульканье. Возникло ощущение, что в его легких скопилась болотная жижа, которая вытеснила остатки воздуха. Болезнь высушила его и оставила лишь пергаментную кожу, натянутую на острые скулы. Регулус поморщился. Он смотрел на этот живой труп и не чувствовал ничего. Вопрос о любви — была ли она когда-то... жило ли в этом всем хоть что-то, кроме гордыни — теперь казался бессмысленным. Орион не любил его. Или просто не умел любить. Регулус устал искать оправдания. Какая теперь разница? Он поднялся. Ноги до колен не слушались, словно нижнюю часть тела ампутировали во время кроткого дрема. Регулус не издал ни писка. Дверь за ним закрылась, не потревожив застоявшийся воздух спальни. В пустом коридоре он прижался лбом к стене. Камень был ледяным, но Регулус чувствовал себя еще холоднее. Секунда без дыхания. Еще одна. Неподалеку находилась комната матери. Регулус ощущал присутствие женщины как фантомное давление в висках. Он не знал, спала она или нет. Иногда по ночам она сидела у окна и смотрела на сад, но стоило ее спросить об этом, она неизменно выдавливала: «Все в порядке, Регулус, иди к отцу». Рядом с сыном она становилась пустой, словно само его существование служило зеркалом, в котором отражалось то, что она отчаянно пыталась забыть. Она ждала не его. Регулус знал об этом. По ночам Вальбурга смотрела не на сад, а на калитку, откуда однажды ушел тот, чье имя нельзя произносить в этом доме. Регулус жил в тени чужого побега. И остался он для того, чтобы заполнить пустоту. Ему достались деньги и титул, но вместе с тем и обязанности, и следующая за ними ответственность. А любовь осталась там… за калиткой. С тем, кто больше не вернется. Грудь пронзил спазм. Регулус не хотел думать об этом сейчас. И не хотел называть его по имени. Он отступил от двери, чувствуя, как тяжесть разливается под ребрами. Сейчас ему хотелось одного: чтобы мама не вышла в коридор и не увидела его лица. Потому что если бы она только посмотрела на него сейчас, то наверняка заметила бы то же самое, что видела когда-то в... другом. Решимость к... побегу? Тогда ее сухие пальцы вцепились бы в его мантию, и он бы точно не смог уйти. Регулус никогда не был для нее человеком. Уж тем более сыном. Страховка, если можно так сказать. Живое доказательство того, что род не прервется. Напоминание, которое удобно держать под рукой, но нет смысла подпускать к сердцу. Через сутки он отнимет у нее и это. Он снова прижался ухом к двери. Раздался шорох ткани — она ворочалась в постели или снова подошла к окну. Вальбурга не знала о его плане. Не могла знать. Единственным свидетелем оставался Кричер, который не проронит ни слова. Ни матери, ни отцу, ни тем более тому, чье имя выжжено на семейном древе. Мысль о домовике вызвала приступ тошноты. Темный Лорд обошелся с ним, с собственностью самих Блэков, как с расходным материалом, как с грязной тряпкой, брошенной в лужу яда. Что еще хуже, Регулус сам, собственной рукой, отдал верное существо на растерзание. Бессмысленная, голая жестокость. Власть, пожирающая саму себя. Великая цель оказалась дешевой декорацией, за которой скрывался обыкновенный страх смерти. После увиденного... идеалы, вбиваемые в голову с детства, рассыпались едким прахом. Оказалось, что величайший маг столетия, объект преклонения чистокровных семей, ничем не отличается от тех самых магглов, которых он же и презирал. Та же низменная жажда вечности, та же звериная готовность убивать ради лишнего дня существования. Родители годами твердили о кострах инквизиции и жестокости низов, но сейчас Регулус видел ту же самую дикость, только облаченную в черную мантию. Зубы заскрипели от злости. Его кумир был фальшивкой, да. Жалким существом, цепляющимся за крохи жизни, да... Регулус теперь владел этой правдой, но цена знания была такова, что поделиться им означало немедленный конец. Пути назад не было, и это осознание обжигало горло сдавленным гневом. Регулус мог бы бежать, примкнуть к тем, кто открыто ненавидел Лорда, но этот шаг превратил бы его в предателя не только для врагов, но и для собственной семьи. Предательство крови было для него хуже смерти. Регулус не отрекался от того, во что верил. Идея чистоты рода все еще жила в нем старой клятвой. Но то, что он узнал от Кричера, не имело отношения к величию. Это была патология, гниющая опухоль, высасывающая смысл из всего, что преподносилось как благородство. Если остаться и подчиняться — Лорд рано или поздно вскроет его разум. Выпотрошит мысли, доберется до правды, и тогда вся семья... Их смерть будет позорной. Если уйти к оппозиции — клеймо предателя навеки въестся в герб Блэков. Вальбургу станут называть матерью отступника, и это убьет ее быстрее, чем горе от потери сына. Регулус не мог допустить, чтобы фамилия, которую он носил как броню, превратилась в мишень. Оставался единственный выход: бесследно исчезнуть. Уйти так, чтобы ни одна живая душа не связала его конец с дезертирством. Пусть думают, что он стал случайной жертвой, пал от руки врага или просто растворился в хаосе войны. Пропавший сын — это трагедия, по которой можно скорбеть с высоко поднятой головой. Единственный способ сохранить их право на гордость. Сутки. Тонкая полоска времени, за которой маячило неизбежное сомнение. Регулус понимал, что если он промедлит, страх проест его насквозь. Сутки, чтобы дать Кричеру последние указания. Сутки, чтобы вдохнуть запах этого дома и посмотреть на тех, кого он собирался оставить в вечном неведении. Прощание без слов, где каждый взгляд — точка в конце предложения. Регулус отпрянул от материнской двери. Тьма коридора поглотила его, когда он начал подниматься по лестнице. В собственной комнате его встретил привычный холод и сырость — приметы убежища, ставшего тюрьмой. На столе, в слабом кругу света от догорающей свечи, покоился Медальон Слизерина. Регулус создал его сам, вкладывая в металл всю свою ненависть и отчаяние. Это была фальшивка, призванная обмануть величайшего легилимента столетия... Руки начали предательски дрожать. Сначала это было едва заметное подрагивание, но через мгновение пальцы заходили ходуном, отказываясь повиноваться. Сердце колотилось где-то в гортани, перекрывая доступ кислороду. Это не был страх перед смертью. Смерть в его сознании давно трансформировалась в облегчение, избавляющее от невыносимой необходимости имитировать жизнь. Это был ледяной, парализующий ужас за... за нее. Удушающая тревога за женщину, оставшуюся за дверью этажом ниже. Кто будет любить ее с той же молчаливой преданностью, с которой любил он? Кто? Она так и останется одна... доживать свою и без того несчастную жизнь, на которую ее связал долг. Тот же долг, что и связал Регулуса. Регулус знал, как сильно он ей нужен, даже если она сама не отдавала себе в этом отчета. Даже если она никогда не слышала его настоящего голоса, скрытого за слоями покорности. Даже если она называла его «Регулус» — именем, которое он сам разучился чувствовать. Дыхание сбилось, превратившись в рваные, судорожные вдохи. Паника нарастала, угрожая прорваться наружу криком. Регулус дернул ящик стола. Тот со скрипом поддался. Пузырек был на месте — флакон из толстого, темного стекла, скрывающий внутри густую жидкость. Запрещенное к свободному обороту зелье, одно из тех, что хранились в архивах Блэков на случай, когда магия не справлялась с разумом. Регулус переступил порог ванной комнаты, и щелчок щеколды отрезал его от остального дома. Он опустился на пол, спиной прижавшись к ванне. Холодный кафель мгновенно прошил тело ледяными иглами, но это физическое неудобство было заземляющим спасением. Пальцы сорвали пробку... три капли тут же упали на язык. Жидкость обожгла и тяжелым свинцовым теплом потекла по пищеводу. Вслед за ней пришла тишина. Пульс замедлился сразу, удары сердца стали редкими и глухими. Дрожь отступила, оставив после себя лишь странную легкость в суставах. Страх не исчез, нет, просто перестал иметь значение. Регулус больше не чувствовал собственного ужаса. Он наблюдал за ним со стороны. Темное окно поймало его взгляд. В стекле он увидел себя и на мгновение не узнал. Бледная кожа обтянула скулы так плотно, что, казалось, вот-вот лопнет по швам. Глаза ушли вглубь глазниц, оставив под собой синие круги. Рот превратился в тонкую нить, губы потрескались, и в углу засохла темная корочка. Проведя по ним языком, он почувствовал вкус железа. В семнадцать лет он выглядел так, будто уже прожил жизнь. Не свою. Ту, которую ему выдали по праву рождения вместе с фамильным перстнем. Ныне глава семьи. Последняя опора матери. Слова, которые вбили в него так глубоко, что они проросли сквозь ребра и срослись с позвоночником. Он делал то, что должен. Вся его жизнь превратилась в череду действий, которые начинались с этого слова. «Должен» въелось в него так же, как и фамильная гордость. Оно определяло, когда вставать, когда засыпать, как себя вести, каким тоном разговаривать, с кем в принципе можно разговаривать, а с кем — нет. И тут перед глазами мелькнул образ Кричера. Не тот услужливый домовик, что раскланивался перед гостями, а тот, что вернулся из пещеры. Мокрый, дрожащий... с пустыми глазами. Он едва стоял на ногах... Регулус зажмурился и зажал пальцами переносицу. Образ врезался в память так, что даже сейчас, он чувствовал запах озерной воды и слышал, как домовик шепчет: «Кричер не смог, хозяин. Кричер не смог». Преданность этого существа жгла сильнее, чем гнев Лорда. Под слоем зелья и привычной пустоты, снова прорвался дребезжащий голос внутреннего «я». «Ты ведь знаешь, как она будет выть. Будет звать тебя по ночам, когда жизнь станет невыносимой. Ее пальцы будут гладить твою подушку, цепляясь за иллюзию, что ты просто задержался в школе, что ты просто еще не вернулся с ужина». Регулус зажмурился еще сильнее. Да так, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Кулак до белизны сжал стеклянный пузырек. — Прости, — сорвалось с губ шелестом. — Прости… Прости… Слова вырывались вместе с жалкими, надрывными всхлипами. Стена внутри дала трещину, и через нее хлынуло то, что он подавлял. Слезы. Они казались чем-то инородным на этом застывшем лице. Регулус скрутился в калачик, зажимая рот ладонью, чтобы не позволить ни единому звуку вырваться за пределы комнаты. Удушливые рыдания раздирали грудную клетку. Если бы мать услышала это, он бы не смог. Не смог бы объяснить, не смог бы доиграть свою роль до конца. Действие зелья пасовало перед этой агонией. Оно не работало. Тревога превратилась в острый комок стекла, который резал внутренности при каждом вдохе. Регулус смотрел на остатки жидкости в пузырьке. Говорят, такие составы вызывают привыкание, разрушают личность, превращают человека в овощ. Но, если честно, терять было уже нечего. Через какие-то сутки его личность… Он снова поднес флакон к губам. Ему нужно было полное отсутствие этой личности. Он запрокинул голову и влил в себя остатки флакона. Горечь обожгла горло с новой силой, вытесняя рыдания. На этот раз тишина заполнила легкие, заменила образ плачущей матери и превратила его агонию в серый туман. Регулус лежал на холодном полу ванной, прислонившись затылком к кафелю, и ждал, пока внутри не останется ничего. Ему больше не было больно. Ему было никак. Он нашел в себе хоть что-то, чтобы подняться лишь с первыми лучами серого лондонского утра. Умыл лицо ледяной водой, стирая следы ночного позора, и тщательно причесал волосы. Зеркало больше не пугало его — оно просто показывало кого-то, кто выполнит последнее «должен». С лестницы донесся звон фарфора, и Регулус, как по риказу, направился в столовую. Шаги тонули в тяжелых ворсистых коврах. Вальбурга уже сидела на своем месте во главе стола. Она выглядела безупречно — строгая мантия, прямая спина, ни единого лишнего жеста. Перед ней дымилась чашка кофе, но она к ней не прикасалась. Она смотрела в окно, что-то высматривая в сером небе. — Ты сегодня поздно, Регулус, — произнесла она, не оборачиваясь. — Отец долго не засыпал, — ответил он. Свой собственный голос показался ему чужим, доносящимся из глубокого колодца. Он сел напротив. Кричер тут же появился рядом, поставив перед ним тарелку с яичницей. Домовик не поднимал глаз. Его длинные пальцы дрожали, задевая край стола. Кричер знал... Он чувствовал запах того, что хозяин принес с собой из ванны. Регулус взял вилку. Он смотрел на мать, на ее тонкие запястья, на фамильный перстень, который она крутила на пальце. Вероятно, это был последний раз, когда он видел ее. Скоро эта комната погрузится в вечный траур, из которого она уже не выйдет. — Поешь, — сказала она, наконец переведя на него взгляд. В ее глазах на мгновение мелькнуло что-то живое, какая-то тень тревоги, которую не смогло скрыть даже ее величие. — Тебе нужны силы. Темный Лорд ждет от тебя великих дел. Регулус поднес кусок ко рту. Еда была безвкусной, как мокрая бумага. — Да, maman, — тихо произнес он, равнодушно глядя ей прямо в глаза. — Великих. Завтрак закончился молчанием. Регулус на автомате поднялся, коротко кивнул матери и... действительно просто вернулся в свою комнату. Зелье все еще держало его в стальном кулаке, вытравливая лишние эмоции. Однако время неумолимо сокращалось. Он сел за письменный стол, но не помнил, как добрался до стула. Тело двигалось само, пока сознание плелось где-то сзади, цепляясь за стены. На столе лежал чистый клочок пергамента. Рядом поблескивал медальон. Регулус смотрел на него, но не видел. В голове было пусто. Не тишина, а именно пустота. Никаких мыслей, никаких образов, только глухой гул, как в ушах после взрыва. Он взял перо. Пальцы не слушались. Перо дрогнуло, оставив на пергаменте кляксу, похожую на каплю запекшейся крови. Регулус смял лист, отбросил в сторону, взял новый. «Темному Лорду». Буквы получались неровными. Рука дрожала. Он смотрел на написанное и не понимал, зачем пишет. Не то чтобы смысл ускользал... Смысла не было вовсе. Только какая-то необходимость. Такая же слепая, как его дыхание или сердцебиение. Он должен был оставить эти слова, и все. Он перечитал, потер пальцы, снова взял перо, начал заново. «Темному Лорду». Теперь буквы легли ровнее. Рука все еще подрагивала, но каллиграфия, вбитая в него с пяти лет, брала свое. Слова выходили так, будто их писал кто-то другой. Может, так и было. Регулус уже не понимал, где кончается он и начинается механизм, который двигает его рукой. Он писал, а мысли оставались где-то далеко. Иногда они выныривали на поверхность обрывками: лицо матери... кто-то еще... кто-то как он, но выше, красивее, беззаботнее... Зелье тут же затягивало их обратно серой ватой. Не было ни страха, ни гнева, ни даже отчаяния, ни прежне зависти... то есть, ненависти к тому... кому-то... Было только перо, пергамент и тупая обязанность перед собой довести до конца. Сколько раз он переписывал? Регулус не считал. Первый лист упал на пол, второй пошел на кляксу, третий — на дрогнувшую строку. Он брал новый, снова выводил те же слова, и каждый раз они казались все более чужими. В какой-то момент он поймал себя на том, что не помнит, как выглядит медальон. Пришлось потрогать его, чтобы убедиться, что он все еще здесь. Наконец строки легли так, как нужно. Регулус смотрел на последнюю строку, но больше не видел ее. Веки тяжелели, сознание тонуло в зыбком тумане. Кажется, он даже не дышал — просто сидел, уставившись в одну точку, пока перо не выпало из пальцев. Он очнулся от того, что голова мотнулась вниз. Заснул? Не понял. В комнате стало темнее, свеча почти догорела. Он посмотрел на пергамент — лист был исписан, записка готова. Регулус не помнил, когда поставил последнюю точку. Не помнил, сколько времени прошло. Только чувствовал онемение в пальцах и сухость во рту. Он аккуратно свернул записку в узкую полоску и вложил в медальон. Металл холодил ладонь, возвращая к реальности. Регулус поднял взгляд на окно. Там, внизу, в тенях сада, ждал Кричер. Домовик стоял неподвижно, сложив руки на груди, огромные глаза смотрели вверх, на окно хозяина. В последний раз он оглядел комнату. Книги, что читал по ночам теперь останутся собирать пыль. Кровать, на которой утром будет аккуратно застелено покрывало... никто не узнает, что владелец не вернется. Плакаты, знамена, выцветшие от времени лозунги. Все это теперь стояло перед ним как насмешка. Наверное, он верил. Что-то хотел. Хоть и был глупьцом, который не видел дальше собственной фамилии... Но он был... Жаль, что время вышло.

***

Пальцы домовика были холодными, как сама смерть. А вот руки Регулуса даже больше не дрожали — зелье работало исправно, превращая кровь в ледяной сироп. Это не было его первой «передозировкой». Последние месяцы после окончания школы слились в бесконечный цикл: разбитые ампулы с успокоительным, вязкая горечь на языке и тишина, которую он покупал ценой собственного рассудка. Только так можно было выносить скрежет родительского безумия и жуткий блеск глаз Темного Лорда. Он не осознавал, что его смерть не героизм, а акт самоубийства. В его затуманенном сознании это выглядело как единственно верный логический ход. Регулус Блэк давно перестал принадлежать себе. Он был уставшей куклой, чей механизм износился от непосильной нагрузки. Глава семьи в семнадцать лет — титул, который Вальбурга повесила на него, само собой разумеющимся жестом. Она твердила о чистоте крови, и он стирал свою личность в порошок, становясь идеальным сыном, лишь бы она не разбилась окончательно. Мать вешала на него обязанности, как тяжелые камни в карманы утопленника. Следи за отцом. Сохраняй честь рода. Не подведи Лорда. Будь нашей гордостью, Регулус, ведь больше некому. И он нес это, не понимая, что его собственного «я» под этой горой камней уже не осталось. Он жил для нее, дышал ради ее спокойствия, пока сам не превратился в пустоту. Когда они с Кричером оказались в пещере, Регулус двигался по инерции. Тяжесть дома, запахи зелий и тихий шепот матери преследовали его даже здесь. Он пил отраву из чаши, и каждый глоток казался ему продолжением той жизни, которую он вел на площади Гриммо. Жидкое страдание, которое нужно выпить до дна, чтобы спасти тех, кто остался позади. Когда его пальцы коснулись ледяной воды озера, он не почувствовал ничего, кроме неутолимой жажды и безграничной усталости. Гнилые руки инферналов, вцепившиеся в его запястья, показались милосердными. Вода сомкнулась над головой. Легкие обожгло холодом, сознание начало гаснуть, как догоревшая свеча. Жуткие костлявые существа тянули вниз. В последний миг, когда тело уже не слушалось, из глубины поднялось то, что он прятал годами. Последнее, что он вспомнил — не медальон, не превосходство крови и даже не лицо матери, за которую он бы отдал все. Он вспомнил, кем был для того, кто ушел. Не Блэком. Для него Регулус навсегда остался маленьким мальчиком. Тем, кто бегал за ним по коридорам, кто верил каждому слову, кто ждал, что его всегда возьмут с собой... Но его не взяли. Та ненависть, которой он обжигал себя каждую ночь, была только одной из сторон... Другой стороной была любовь. Такая же слепая, такая же детская, как и тогда, когда он тянулся к старшему брату и просил посидеть с ним. — Сириус… — безмолвным пузырьком воздуха вырвалось из его губ, прежде чем тьма стала окончательной.