«Озорник»

Что вы знаете об университетской жизни? Этот запах бетона, шум студентов, звонки, мытые полы, суматоха на перерывах... Фин не любил этот запах.. Это было иррационально, но он готов был признать это хотя бы перед самим собой. Смесь старой бумаги, дешёвого дезинфектора, которым заливали полы в коридорах, и густого, сладковатого аромата кофе из единственной работающей кофемашины на первом этаже — вызывали у него глухое, вязкое раздражение. Каждое утро, когда он переступал порог главного корпуса, его мощные плечи невольно напрягались, а челюсть сжималась так, что на скулах проступали желваки. Он чувствовал себя чужим здесь. И неважно, что вот уже пять лет его фамилия значилась на табличке кабинета ректора. Что он знал все ходы и выходы, всех проректоров и глав бухгалтерии, все рычаги давления на учредителей и все способы выбить финансирование из министерства. Всё равно — он оставался чужаком. Большим, неуклюжим, опасным зверем, которого по ошибке или от отчаяния запустили в клетку с канарейками. Фин был широк в плечах, тяжёл в кости. Его руки, привыкшие к другой работе — той, о которой в этих стенах предпочитали не вспоминать, — казались непропорционально крупными на фоне изящных папок с делами и тонких ручек для подписей. Пепельные волосы, стриженные на висках, он каждый раз с тоской вспоминал те времена, когда их можно было не приглаживать. Но ректор — это лицо университета. А лицо университета, как любила повторять проректор по связям с общественностью, должно быть презентабельным. Но сегодня с утра всё шло не так. Сначала сломалась кофемашина, и Фин остался без единственной радости, которая помогала ему пережить утреннюю планерку. Потом выяснилось, что заявка на грант, которую он лично курировал, "завернута" на этапе экспертизы по надуманным, как он считал, причинам. А затем, когда он уже собирался захлопнуть дверь кабинета и приказать секретарше никого к нему не пускать под страхом увольнения, в приёмной раздался шум. Фин услышал голоса. Свой голос он узнал бы из тысячи — противный, гнусавый тенор проректора по учебной работе Слипченко, который был мастером создавать проблемы на пустом месте. Но сегодня Слипченко звучал как-то иначе. В его тоне сквозило не привычное высокомерие, а что-то похожее на растерянность, смешанную с раздражением. — Вы не понимаете, — говорил Слипченко. — Это вопрос принципа. У нас государственный вуз, а не философский кружок. Методические указания должны быть… — Простите, я, кажется, действительно не понимаю. Второй голос прозвучал спокойно, почти лениво. В нём не было и тени подобострастия, которым обычно грешили преподаватели, общаясь с проректором. Наоборот — в нём слышалась легкая, едва уловимая насмешка, от которой у Фина непроизвольно дрогнул уголок губ. — Я не совсем улавливаю, каким образом вопрос о том, можно ли использовать термин "симулякр" в курсовой работе студента третьего курса, превращается в вопрос принципа, угрожающего устоям государственного образования. Но я готов выслушать вашу аргументацию. У вас есть… скажем, десять минут? Фин открыл дверь кабинета. В приёмной стояли двое. Слипченко — маленький, суетливый, с неестественно гладко зачесанными волосами и вечно недовольным лицом — топтался у стола секретарши, размахивая папкой. А напротив него, прислонившись бедром к подоконнику, стоял тот, кого Фин никогда раньше не видел. И это было странно. Фин знал всех. От завхоза до профессоров с мировым именем. Но этого человека он не знал. Он был худощав. Не то чтобы болезненно худ, но по сравнению с Финном, который занимал собой всё пространство любого помещения, этот казался немного хрупче Фина. Коричневые волосы, чуть длиннее, чем позволял академический дресс-код, падали на лоб непослушными прядями. На носу — квадратные очки в тонкой металлической оправе, которые делали его похожим то ли на студента-отличника из старого фильма, то ли на кабинетного учёного, который забыл дорогу из библиотеки в реальный мир. Но самое главное были глаза. Даже сквозь стёкла очков Фин разглядел их цвет — серо-голубой, редкий, какой-то северный, холодный. И эти глаза смотрели на Слипченко с выражением, которое Фин привык видеть у людей, которые не боятся. Вообще ничего. Или боятся, но научились это скрывать так хорошо, что страх превратился в другое качество — в холодную, отточенную смелость. Незнакомец держал в руке потрепанный томик, заложенный множеством бумажных закладок, и выглядел так, будто его только что оторвали от важного дела. И ему было совершенно всё равно, что перед ним проректор. — Что здесь происходит? — голос Фина прозвучал тяжело, камнем, брошенным в спокойную воду. Слипченко обернулся мгновенно. Его лицо расплылось в подобострастной улыбке, которая всегда вызывала у Фина желание умыться. — Фин Арсеньевич! А мы вот… разбираемся. Новый преподаватель, — он кивнул в сторону незнакомца с таким видом, будто представлял публике опасного преступника. — Цербер Сергеевич. Философия. Пришел к нам в начале семестра по рекомендации… — Я помню, — оборвал его Фин. Он действительно помнил. Ему принесли документы на подпись месяц назад. Какой-то молодой кандидат наук из столичного вуза, согласившийся переехать в провинцию за смешные, по столичным меркам, деньги. Фин тогда подписал бумаги не глядя — у него была мигрень, и ему было плевать, кто будет учить студентов отличать Канта от Гегеля. — Цербер Сергеевич. Вы. Ступайте к себе, Сергей Петрович. Я сам разберусь. Слипченко недовольно поджал губы, но перечить ректору не стал. Он бросил последний злой взгляд на философа и выскользнул из приёмной, плотно притворив за собой дверь. Наступила тишина. Фин стоял в дверях и ему вдруг показалось, что приёмная стала слишком маленькой. Или это не приёмная была маленькой, а этот новый преподаватель каким-то образом заполнял собой пространство иначе, чем это делал Слипченко. Незнакомец — Цербер, поправил себя Фин — не спешил начинать разговор. Он смотрел на ректора с тем же спокойным, изучающим интересом, с которым, наверное, рассматривал бы редкий экспонат. Или странную аномалию, которую не вписывал ни в одну из известных ему классификаций. — Вы хотели со мной поговорить? — наконец спросил Цербер. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, совершенно не соответствующий его телосложению. — Зайдите, — Фин развернулся и вошёл в свой кабинет, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли за ним Цербер. Он знал, что тот идёт. Он чувствовал это спиной — тихое, кошачье движение, которое не вязалось с образом кабинетного ученого. Кабинет ректора был большим, но Фин умудрялся делать его тесным одним своим присутствием. Массивный стол из темного дуба, кожаное кресло, стеллажи с папками и редкими книгами, которые достались ему в наследство от предыдущего ректора и которые он ни разу не открывал. На стене — дипломы и благодарственные письма в рамках. На подоконнике — единственное живое существо в этом кабинете, засохший кактус, который Фин упорно поливал раз в неделю, отказываясь признавать, что растение давно мертво. Цербер вошёл следом и, не дожидаясь приглашения, сел на стул напротив стола. Положил свою потрепанную книгу на край стола, снял очки, протер их краем рубашки, и Фин снова увидел его глаза — без стекол они казались ещё больше, ещё светлее, и под ними залегли тени, выдававшие хроническую усталость. — Вы хотели поговорить о курсовой? — спросил Цербер, водружая очки обратно. — Или о моей манере общаться с проректором? Потому что если второе, то я, конечно, извинюсь. Но только для проформы. Фин сел в своё кресло, откинулся на спинку и посмотрел на Цербера сверху вниз. Он привык, что люди под его взглядом сжимались, начинали суетиться, оправдываться. Этот не сжался. Он сидел с прямой спиной, положив руки на подлокотники, и смотрел в ответ. — Я не собираюсь говорить ни о курсовой, ни о вашей манере, — сказал Фин. — Слипченко — зануда и бюрократ. Умеете вы с ним разговаривать — хорошо. Не умеете — научитесь. Это не моя проблема. — Тогда о чём? Фин замялся. Он и сам не знал, зачем позвал этого человека в кабинет. Зачем вышел из кабинета, услышав его голос. Что-то было в этом голосе — в этой спокойной, чуть насмешливой интонации — что задело его. Задело то, что давно уже не задевало. — Вы — Цербер, — сказал он, просто чтобы что-то сказать. — Вы уже это отмечали. — Странное имя. Прозвище? — Откуда вы знаете про прозвища? — в голосе Цербера проскользнуло что-то новое, острое. — Обычно ректоры не интересуются этимологией имён или фамилий молодых преподавателей. — Обычно молодые преподаватели не спорят с проректором в первый месяц работы. — А я, выходит, необычный, — Цербер улыбнулся. Улыбка вышла кривой, чуть насмешливой, и она вдруг сделала его лицо не просто интересным — красивым. Опасная красота, подумал Фин. Такая, которая не сулит ничего хорошего. — Я слышал о вас, Фин Арсеньевич. — И что же вы слышали? — Разное. Что вы человек тяжелый, не терпите глупости и умеете добиваться своего. Ещё говорили, что вы пришли в академическую среду откуда-то… издалека. Что у вас было что-то до университета. Что-то, о чём вы не любите говорить. Фин почувствовал, как напряглись мышцы спины. Редко кто осмеливался говорить об этом прямо. Обычаи университетской среды предписывали делать вид, что ректор всегда был ректором, что его большие, сбитые в драках костяшки пальцев — это просто особенность телосложения, а его привычка всегда сидеть лицом к двери — просто странность. — И вы решили, что имеете право спрашивать об этом? — голос Фина стал тише, тяжелее. — Я не спрашиваю, — Цербер пожал плечами. — Я просто говорю, что слышал. И говорю это к тому, что не стоит делать вид, будто я — обычный молодой преподаватель, а вы — обычный ректор. Мы оба знаем, что это не так. По крайней мере, один из нас точно не обычный. — И кто же? — Я, — просто сказал Цербер. — Я здесь чужой. Я приехал из города, где меня знали, где у меня была репутация, перспективы, имя. И я всё бросил, чтобы приехать сюда. В город, где нет ничего, кроме вашего университета и промзоны на окраине. Вы думаете, это нормально? Фин промолчал. Он смотрел на этого человека пару секунд и все же что-то сказал. — Не нормально, — сказал Фин. — Но меня это не касается. Ваши личные мотивы — ваше дело. В этом университете вас оценивают по тому, как вы работаете. — А вы? — спросил Цербер. — Как вы меня оцениваете? — Пока никак. Я вас первый раз вижу. — А вы хотели бы узнать меня лучше? Вопрос повис в воздухе. Фин почувствовал, как что-то неуловимо изменилось в атмосфере кабинета. Стало душно, хотя окно было открыто. Серо-голубые глаза за стеклами очков смотрели на него с выражением, которое он не мог прочитать. — Я не… — начал Фин и замолчал, потому что не знал, что сказать. — Простите, — Цербер вдруг легко, почти невесомо улыбнулся, и это сломало напряжение. — Это было неуместно. Просто… я привык, что люди вокруг меня либо боятся, либо хотят что-то получить. Вы первый кто посмотрел на меня по другому. — И как же я на вас посмотрел? - спросил Фин. — Как на человека, который вам интересен, — ответил Цербер. Он встал, подхватил свою книгу и направился к двери. Фин смотрел ему в спину — на худые плечи, обтянутые недорогим, но опрятным пиджаком, на небрежный узел галстука, который Цербер так и не поправил после разговора с проректором. И вдруг понял, что не хочет, чтобы этот человек уходил. Не сейчас. — Цербер, — окликнул он. Тот обернулся у двери. Встал вполоборота, и свет из окна упал на его лицо, сделав очки прозрачными. Фин снова увидел его глаза — большие, серо-голубые.. — Да, Фин Арсеньевич? — У вас есть проблемы с жильём? — спросил Фин и сам удивился этому вопросу. — Вы приехали из другого города. Университетское общежитие… — Ужасно, — закончил за него Цербер. — Я там продержался три дня. Сейчас снимаю комнату в частном секторе. На окраине. Добираться сорок минут на автобусе, если он придет. — Это не дело, — Фин открыл ящик стола, достал ключ и положил его на стол. — Есть квартира в ведомственном доме. Рядом с университетом. Освободилась на прошлой неделе. Можете посмотреть сегодня после работы. Цербер подошёл к столу, взял ключ, повертел его в пальцах. Пальцы у него были длинные, тонкие — музыкантские или, может быть, хирургические. Неожиданно изящные для человека, который, казалось, весь состоял из острых углов и нервов. — Зачем? — спросил он, поднимая глаза на Фина. — Что? — переспросил ректор — Зачем вы мне помогаете? Вы меня не знаете. Я вам никто. Просто новый преподаватель, который нахамил проректору. Обычно за это не дают ведомственное жильё. Фин хотел сказать что-то про социальную политику университета, про необходимость привлекать молодые кадры, про то, что так положено. Но слова застряли в горле, потому что это была ложь. Он понял, что не хочет врать этому человеку. Не сейчас. Не глядя в эти глаза.. — Я не знаю, — сказал Фин. Цербер улыбнулся.. — Спасибо, — сказал он. — Я посмотрю. Сегодня же. И вышел. Фин остался сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь. В кабинете всё ещё пахло кофе, бумагой и ещё чем-то.. Запахом, который принёс с собой Цербер. Что-то сухое, травяное, с горьковатой ноткой. Полынь, вдруг понял Фин. Полынь и старая бумага. Библиотека, в которую залетел ветер. Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Это было глупо. Глупо и опасно. Этот человек — Цербер, который смотрит так, будто видит тебя насквозь, который не боится задавать неудобные вопросы и который приехал в этот город неизвестно зачем — этот человек был проблемой. Фин чувствовал это каждой клеткой своего большого, грубого тела, которое научилось распознавать опасность задолго до того, как она становилась очевидной. Но это было неправильное чувство. Это была другая опасность. Та, которая проникает под кожу медленно, незаметно. Которая не убивает сразу, а меняет тебя изнутри, делая слабым, уязвимым.. А Фин давно уже не был живым. Он был ректором университета, бывшим кем-то там, большим камнем, который закатили на вершину холма и оставили там, чтобы он никому не мешал. Или, может быть, чтобы он сам никого не трогал. Он посмотрел на кактус на подоконнике. Сухой, серый, но всё ещё стоящий. Как я, — подумал Фин. И впервые за долгое время ему захотелось, чтобы это было не так.... *** Через три дня Цербер переехал в ведомственную квартиру. Фин узнал об этом от секретарши, которая доложила, что тот странный философ забрал ключи, оставил расписку и даже не стал торговаться за коммунальные платежи. — Ещё он сказал, что вы очень добры, Фин Арсеньевич, — добавила секретарша с легким недоумением. — И что он ваш должник. — Передайте, что должников у меня не бывает, — ответил Фин, не поднимая головы от документов. — Скажите, что я жду от него хорошей работы. И никакой благотворительности. Секретарша ушла, а Фин отложил ручку и уставился в окно. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, серый и бесконечный, как всё в этом городе. Где-то там, за углом, в доме, который университет снял с баланса пять лет назад, но так и не приватизировал, этот странный человек раскладывал свои книги по полкам, вешал на стены репродукции, которые привёз с собой, варил кофе на кухне, пахнущей чужой жизнью. Фин представил это почему-то очень ярко. Представил руки, разбирающие коробки, очки, сползающие на нос, когда Цербер наклоняется над очередной книгой. Представил, как он трогает корешки пальцами — теми самыми пальцами, которые вчера держали ключ от квартиры. Фин резко встал, прошёлся по кабинету. Шаг у него был тяжелый, медвежий, и от его ходьбы слегка позвякивали стекла в книжных шкафах. Он думал о Цербере уже три дня. Три дня, с того самого разговора, когда этот человек сидел напротив и смотрел на него. Три дня Фин ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре, надеясь услышать спокойный, чуть насмешливый голос. Три дня он находил предлоги зайти на философский факультет — проверить учебные планы, уточнить расписание, решить какой-то мелкий административный вопрос, который можно было решить по телефону. Он не видел Цербера ни разу. И это бесило его. Бесило так, что хотелось сжать кулаки и пробить стену. Или позвонить декану философского и устроить разнос за то, что тот не представил нового преподавателя ректору лично. Или просто… просто пойти в корпус Б, подняться на третий этаж, открыть дверь аудитории 317 и посмотреть на этого человека. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Потому что он был взрослым человеком, который слишком много видел и слишком много терял, чтобы позволить себе такое. Потому что этот философ с глазами цвета северного неба был всего лишь новым преподавателем, которого он должен был оценивать по работе, а не разглядывать его пальцы. Фин сел обратно в кресло, взял ручку и попытался вернуться к документам. Буквы расплывались перед глазами. Он подумал о том, что Цербер назвал его добрым. Он не был добрым. Он вообще не был уверен, что помнит, что это слово значит. Он был жестким, требовательным, иногда жестоким. Он умел держать дистанцию и никогда не позволял себе сближаться с подчиненными. Но этот… этот сломал что-то в первый же день. Сломал и даже не заметил. Фин вздохнул, отложил ручку и посмотрел на телефон. Он знал номер нового кабинета Цербера наизусть — запомнил случайно, когда просматривал список внутренних телефонов. Он мог позвонить. Мог сказать, что хочет обсудить его интеграцию в учебный процесс, или методические материалы, или что угодно. Он не позвонил. Вместо этого он взял ключи, вышел из кабинета, спустился по лестнице и вышел на улицу под холодный осенний дождь. Ноги сами понесли его к ведомственному дому, стоящему в глубине университетского двора, скрытому за старыми липами. Фин остановился под деревом, глядя на окна третьего этажа. В одном из них горел свет — теплый, желтый, живой. И в этом свете он увидел силуэт. Худой, острый, двигающийся по комнате плавно, почти танцующе. Цербер ходил по своей новой квартире, и Фин, промокший, замерзший, стоял под дождем и смотрел на его тень. "Ты сошел с ума", — сказал он себе. — "Ты точно сошел с ума". Он развернулся и пошел обратно. Шел быстро, тяжело, оставляя в лужах глубокие следы. И не видел, как в окне третьего этажа фигура замерла, повернулась к стеклу и долго смотрела вслед удаляющейся массивной фигуре, пока та не скрылась за деревьями. Цербер стоял у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и улыбался. Улыбка была грустной, но в глазах горел странный, неспокойный свет. — Озорник, — прошептал он одними губами. — Вот ты какой, ректор…