LUNCH

Акивили был любимым сыном и внуком в семье, поэтому, когда умерла его добрая, ласковая старенькая бабушка, которую он обожал ничуть не меньше, чем родителей, он оплакивал ее так горько и искренне, как только был способен. Это была тяжелая, сокрушительная трагедия — утрата, оставившая в их доме зияющую пустоту. Каждый вторник Акивили отправлялся на кладбище. В руках он неизменно нес свежие цветы и небольшой кулек со сладостями: мягкую пастилу, рассыпчатое печенье или кусочек медового торта, который она так ценила к чаю, иногда он приносил конфеты с марципаном. Он аккуратно раскладывал приношения у подножия надгробия, поправляя ленточки и убирая сухие листья, а затем подолгу сидел рядом, тихо разговаривая с бабушкой. Рассказывал ей о прожитой неделе, о маленьких радостях и огорчениях, советовался о всякого рода жизненных неурядицах. Акивили свято верил, что где-то там, высоко-высоко за облаками, бабушка непременно слышит его голос. Она должна была попасть на небеса, и никак иначе — в этом Акивили не допускал ни малейших сомнений, ведь она была самой доброй, самой светлой и милой женщиной, какую он только знал. Итак, как водится, в очередной мартовский вторник Акивили по заведенному уже порядку отправился на кладбище — с цветами и сладостями. Март, надо сказать, выдался слякотным, и это обстоятельство слегка портило торжественность момента: пакет со сладостями предательски промок снизу, а новые туфли, которые он надел специально для визита, на глазах превращались в нечто грязное и бесформенное. Но Акивили был любимым внуком, а любимые внуки, как известно, не страшились плохой погоды и кладбищенской грязи. Сегодня он правда значительно опоздал, но Акивили знал, что, будь бабушка все еще жива, она бы даже не увидела в этом повода для обиды. Садиться на плиту Акивили не стал — он скорбно сцепил руки у груди, произнося молитву, а после развернул сверток с конфетами и цветами, раскладывая все по своим местам. Старался делать он это спокойно и аккуратно, параллельно сплетничая с бабушкой об учебе и семейных распрях. Акивили совершенно не услышал шороха кустов и слякотного чавканья под ногами. За его спиной раздалось громкое «Ой!», а после в эту самую слякоть упало что-то тяжелое, бесформенное и голосящее — это что-то забрызгало подол пальто Акивили и полностью убило его туфли приливной волной грязи. — Что ты здесь делаешь, маленький пуританский мальчик? — Я… Что? — Я сказал: замечательная сегодня погодка, не так ли? — нечто тяжелое и бесформенное смачно ударило себя по лбу, а после с нажимом провело рукой вниз, отлепляя от лица налипшую грязь — лучше выглядеть это нечто не стало, но теперь Акивили, по крайней мере, мог разглядеть черты лица — вздернутый нос, ухмылку и разноцветные глаза под отяжелевшими от грязи ресницами. — Ну у тебя и видок, — протянуло это нечто, окидывая взглядом заляпанное пальто и безнадежные туфли Акивили. Акивили открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но вместо этого издал звук, похожий на смесь возмущенного выдоха и сдавленного кашля. — И это говоришь мне ты? — незнакомец хмыкнул, стряхивая с плеча пригоршню жидкой грязи, которая немедленно нашла новую цель — теперь уже край уцелевшего рукава пальто Акивили. — И чья это по-твоему вина? Это кладбище, а не место для купания, сюда приходят проститься с родными людьми, так что — будь добр, не порти святость этого места. — Для купания, — задумчиво повторил незнакомец, с видимым удовольствием произнося слово по слогам, — Хорошо сказано. Запомню. — Он наконец соизволил вытащить ноги из лужи и сделать шаг в сторону, оставляя за собой грязевой след. — А что я здесь делаю, это уже мои дела. Тебе-то что за печаль, маленький пуританский мальчик? — С чего ты вообще взял, что я пуританец? Мы в Америке. — Мне просто нравится слово пуританец, прикольно звучит, да? Акивили дернул уголком губ, не то пытаясь сдержать улыбку, не то от раздражения — он мысленно извинился перед бабушкой и после развернулся к незнакомцу полностью, скрещивая руки на груди. — Наверное. — Ну раз наверное, то не мог бы ты пожалуйста отойти в сторону? — Что ты собрался делать? — Собирать дань, естественно. Я добрался сюда с огромным трудом и совершенно выбился из сил — только кусочек тортика может исцелить раны моей души и тела. — Сегодня я принес только конфеты с марципаном, — Акивили сделал шаг к надгробию, закрывая вид на сладости, но незнакомец, разумеется, и не подумал отступать от выбранной цели. — С марципаном? Ты принес конфеты с марципаном и молчал? Целых десять минут мы тут стоим, обсуждаем пуритан, а ты молчишь про марципан? — Я вообще-то не обязан отчитываться перед случайным прохожим о содержимом своей сумки. — Случайным прохожим, — перебил незнакомец, картинно хватаясь за сердце. — Он называет меня случайным прохожим. После того как я ради него рухнул в лужу. После того как мы обменялись душевными откровениями. После того как… — Мы не обменивались, — Акивили попытался обойти его слева, но незнакомец зеркально повторил маневр, — душевными откровениями. Ты упал в лужу. А теперь мы только и делам, что… — Торгуемся за марципан? — Кто вообще дал тебе право забирать конфеты с чужих могил? Это даже звучит отвратительно. — Знаешь что — э, как тебя по имени? — Акивили. — Так вот, Акивили, наше государство отказывается помогать бедным, малоимущим, больным раком, беременным, бездомным, бездетным, безработным и всем прочим. А раз так, то вы, как более обеспеченный класс, должны помогать ущемленным группам населения по мере своих сил и возможностей. — И к какой категории граждан относишься ты? — Акивили приподнял бровь, окидывая взглядом мокрое запачканное пальто, спутанные волосы и бледно-грязное лицо собеседника. — Ко всем сразу. — Перед тем, как помочь тебе, как самому ущемленному и обездоленному в этой стране человеку, я бы хотел узнать твое имя. — Акивили, Акивили. Если бы я знал, что у тебя есть марципан, я бы представился тебе гораздо раньше. И даже бесплатно. — Итак? — Меня зовут Аха! — выпалил незнакомец, и в тот же миг его рука метнулась к конфетам с дикой скоростью. Акивили, который за долю секунды успел обработать услышанное и прийти к выводу, что «Аха» — это, возможно, самое дурацкое имя, которое он когда-либо слышал, резко отшатнулся в сторону. Движение вышло неловким, но эффективным —Аха, уже занесшийся для победного захвата, вдруг обнаружил, что перед ним нет никакой опоры, кроме холодного мартовского воздуха и насмешливого взгляда. Аха — если это вообще было его настоящим именем — не успел ни затормозить, ни сменить траекторию. С громким звуком он рухнул обратно в лужу, из которой с таким трудом выбрался каких-то пятнадцать минут назад. На этот раз брызги полетели во все стороны с поистине артиллерийским размахом. Особенно щедро досталось бабушкиному надгробию: мутная вода щедро окатила его от основания до самой верхушки. Хуже того — приливная волна накрыла конфеты, которые Акивили так и не успел спрятать. Темно-синие фантики мгновенно потемнели, набухая влагой, а марципан внутри, должно быть, превратился в сладкую, безнадежно испорченную кашу. Аха моргнул. С его ресниц медленно стекла мутная капля. Между ними повисла слякотная мартовская тишина. Где-то вдалеке насмешливо каркнула ворона, и звук этот прокатился по кладбищу. — Мои конфеты! Они испорчены! — Аха с ужасом смотрел на четыре темно-синих фантика, плавающих в луже. Акивили опустил взгляд на конфеты. Марципан, который он выбирал так тщательно, ходил ради него в любимую кондитерскую бабушки, теперь безнадежно раскис в ледяной воде. Кондитерша, наверное, расстроилась бы, узнав, как бесславно закончили жизнь ее конфеты ручной работы. Акивили хотел разозлиться. Честное слово, хотел. Но когда он поднял глаза и увидел Аху — мокрого, перепачканного с ног до головы, с этим потерянным взглядом — злость куда-то ушла. Акивили поднял глаза к небу. Мартовское небо было низким, серым и равнодушным. «Бабушка, — мысленно обратился он к ней, — я знаю, ты всегда учила меня, что, если человек нуждается в помощи, не важно, заслужил он ее или нет, необходимо ему помочь. И этот идиот сейчас выглядит так, будто он действительно нуждается. В следующий раз я принесу твои любимые маковые кексы». — Ладно, — выдохнул вслух Акивили, и голос его прозвучал устало, — Раз уж государство отказывается помогать обездоленным… Аха замер, не веря своим ушам. Его разноцветные глаза расширились, и в них промелькнуло что-то очень похожее на надежду. — …придется мне брать ответственность за тебя. Вставай. Конфеты мы все равно испортили, но дома есть еще. И чай. И горячая вода. И нормальная одежда, в которой ты, надеюсь, не будешь выглядеть как цветастое пугало. — Что? — Аха, кажется, перестал дышать. — Ты… Ты зовешь меня домой? — Я не зову, — поправил его Акивили, хотя это было именно приглашение, — Я принимаю меры социальной поддержки малоимущих слоев населения на добровольной основе, это разовая акция милосердия только на сегодня. — А завтра? — Завтра — посмотрим. Сегодня — вставай. Ты весь мокрый, и у тебя, кажется, зуб на зуб не попадает. Аха медленно поднялся с колен, и Акивили только сейчас заметил, как сильно он дрожит. С его пальто все еще стекала вода, оставляя на гравийной дорожке темные мокрые следы, волосы слиплись в сосульки, а лицо было бледным до синевы. Но самое удивительное было в другом — этот наглый, развязный тип, который торговался за чужой марципан (вероятно, воровал вообще все принесенные Акивили сладости) и называл себя Ахой, теперь стоял перед ним, опустив глаза, и на его щеках проступал яркий румянец. Акивили отвернулся, пряча глаза, и медленно побрел до кладбищенской ограды. Он ни за что не признался бы даже самому себе, что это выглядело немного мило.