Пока не наступит завтра

      Тяжелый запах гари, крови, дыма. Крики, слёзы, истерический смех. Всё смешалось передо мной в одну сплошную кашу, которую не расхлебать, кажется, уже никогда. Оказывается, это трудно — терять близких и дорогих людей. Раньше я не придавал этому особого значения. Потому что всё происходило не со мной. А сейчас…       А сейчас я смотрю на маму. Она лежит у моих ног в грязно-белом платье с зияющей дырой в груди. Не знаю, какое заклинание способно это сделать, но человек, его наславший, явно больной ублюдок.       А ещё я вижу отца. Его тело неестественно вывернуто под огромной каменной плитой. Волшебная палочка переломана пополам и сейчас кто-то так нещадно наступил на обломки. Сволочи. Какие же они все сволочи.       — Мы же победили, да?       — Всё закончилось?       — Теперь всё будет хорошо?       Чьи-то возгласы и крики, которые звучат как будто сквозь толщу воды. Где-то далеко, на задворках сознания. Я не знаю, что сейчас делать. Мимо пробегают люди, они кричат, плачут и негромко переговариваются, не осознавая до конца, что только что произошло. А я стою, затравлено смотрю на мёртвые тела и беспомощно кручу в руках волшебную палочку матери. В очередной раз — который по счёту? — мелькает мысль об Аваде. А что? Запущу в себя Непростительное, никто и не заметит…       — А где же Гарри?       И только этот вопрос выводит меня почти из бессознательного состояния. Я трясу головой и начинаю оглядываться по сторонам. Поттер. Разве он сейчас не здесь? Тогда где? Где этот тупой гриффиндурок? Сейчас, когда всё закончилось и наконец можно вздохнуть спокойно, он исчезает прямо с поля битвы. Надеюсь, с ним всё в порядке, и он не наделает никаких глупостей.       Поттер не обнаруживается ни через пять минут, ни через двадцать пять. Кто-то — кажется, это гриффиндорская кошка — говорит, что «нужно оставить мальчика одного, ведь он столько пережил». То есть вам всем абсолютно плевать на ваше национальное достояние? Вы вообще не озабочены его состоянием и судьбой? В голове начинают мелькать не очень радужные картинки: вот Поттер стоит на астрономической башне, а потом прыгает вниз; вот он почти на середине Чёрного озера, вода доходит ему до подбородка. Поттер, даже не удосужившись набрать в лёгкие побольше воздуха, плавно уходит под воду. А вот он наставляет на себя волшебную палочку и…       Так, стоп. Хватит. Он сильный, он справиться. А мне, видимо, нужно отвлечься. Оглядываюсь вокруг. Профессора, сломленные и утомленные, наколдовывают носилки. Мадам Помфри — кажется, она постарела лет на десять — отдаёт распоряжения, кого куда доставить и что с кем сделать. Из приглушённых разговоров становится понятно, что Больничное крыло разрушено, зелий не хватает, а погибших больше, чем живых.       Разве этого всегда хотел мой отец? Разве для этого он столько лет служил Тёмному Лорду? Ради того, чтобы вот так глупо погибнуть? А мама?.. Нежная и прекрасная мама… Заслужила ли она того, чтобы быть так жестоко убитой? Неужели вся эта война, никому не нужная и бессмысленная, была только для того, чтобы убить как можно больше людей? А мы верили в превосходство чистокровных волшебников. И что в итоге? Грязнокровки и чистокровные аристократы лежат вместе на сырой земле и «ждут», пока их хоть кто-нибудь похоронит. Мерлин, где был мой мозг, когда я рассказал Яксли, где сейчас находятся Грейнджер и Уизел? Глупо было надеяться, что он не ломанётся туда сию же секунду…       — Мистер Малфой, вы как?       Профессор Макгонагалл кладёт свою тощую кисть на моё плечо и не сильно сжимает. Как я? Серьёзно? Я только что потерял мать и отца, друзей и знакомых. Мне хочется выпустить кишки тем, кто причастен к их смерти. И вы ещё спрашиваете, как я?       — Я имею в виду физически. Никаких серьёзных повреждений?       — Нет, — голос такой жёсткий и сухой. Видимо, от долгого молчания и жажды.       — Тогда будьте добры, помогите перенести пострадавших и… — Макгонагалл сглатывает и продолжает: — умерших в Большой зал.       Окидываю взглядом поле битвы. Множество тел, огромное количество крови, едкий запах дыма и железа. Недалеко от себя замечаю рыжую макушку. Подхожу немного ближе и… Вот же чёрт. У моих ног в луже крови и грязи с выпущенными наружу внутренностями и практически раздробленной головой лежит Рон Уизли.

***

      Свобода? О, нет, это вряд ли. Больше похоже на одиночество. Серое, густое и всепоглощающее одиночество. А на что ещё ты мог рассчитывать? Твоё предназначение было в том, чтобы освободить магический мир от психа-полукровки, возомнившего себя Лордом. Ты отлично сыграл роль пешки в чужой шахматной партии. Теперь ты не представляешь никакого интереса.       Иду в сторону замка, кивая кому-то в знак согласия. Да, людям трудно поверить в то, что всё закончилось. Больше не будет войн и травли ни в чём неповинных волшебников и магглов. Не будет больше битв и угрозы для жизни. А что тогда остаётся? Всё, чем я жил, — мысли о победе над Волдемортом. Я не строил планы на будущее, как мои друзья. Я знал, что в один прекрасный день мне придётся сразится с монстром, который вряд ли оставит меня в живых. Буквально несколько часов назад я узнал, что мне необходимо умереть. Так какого чёрта я всё ещё здесь? Что меня держит в этом мире?..       Бросаю взгляд на землю. Миссис Малфой. Даже сейчас, с зияющей дырой в груди, она красива. Бледное лицо, голубые глаза, острые черты лица. Величественная аристократка, которой просто не повезло. Так глупо погибла от руки собственной сестры. Простите, что не смог защитить. Я был обязан вам жизнью, а в итоге…       Мистер Малфой. По правде говоря, в глубине души я знал, что этим всё для вас и кончится. Смертью от рук «своих». Не знаю, что бы было с вами, останьтесь вы живы. Скорее всего, вас приговорили бы к заключению в Азкабане. Или к поцелую дементора. Не знаю даже, что хуже. Во всяком случае, простите и вы меня.       Вздыхаю и захожу в школу. Разрушенные стены, сломанная мебель, осколки разбитых стёкол, множество погибших. И всё это из-за… меня. Никогда не хотел, чтобы люди умирали по моей вине. Или, что ещё хуже, вместо меня. На протяжении всей своей жизни я терял дорогих мне людей по своей вине. Родители погибли, защищая меня от Волдеморта. Седрик умер из-за моего глупого благородства. Не предложи я тогда схватиться за кубок вместе, глядишь, он остался бы в живых. Сириус… Тут даже и говорить не о чем. Мерлин, почему из-за моей глупой привычки попадать в неприятности должны страдать дорогие мне люди?       Лестница на астрономическую башню почти разрушена. Кое-где разбиты ступени, но пройти можно. Выхожу на смотровую площадку и вдыхаю полной грудью. Но свежий воздух так и не поступает в лёгкие. Он пропитан запахом дыма, огня, крови. Дышать трудно. На секунду возникает желание пустить в себя Аваду. Однако оно так же быстро проходит. Смерть — слишком просто. А я ведь Гарри Поттер, и я никогда, мать его, не ищу лёгких путей.       Подхожу к перилам, кладу на них ладони и, опустив голову, смотрю вниз. Пострадавших и убитых водружают на носилки и перемещают куда-то в замок. Ужасное зрение не позволяет разглядеть лица, но я и без этого могу назвать погибших.       Лаванда Браун. Всегда весёлая и немного глупая девчонка. Разве заслужила она это — умереть от того, что тебя потихоньку разгрызает оборотень?       А Гермиона? Наша милая Гермиона, погибшая от банального Конфундуса… Яксли, сволочь, загнал её на обломки моста, наложил заклятье, и Гермиона просто оступилась. Оступилась и упала в пропасть. Чёрт, её даже похоронить по-человечески не удастся.       Рон. Мой лучший друг. Забавный, преданный, открытый и такой добрый. Кажется, на нём Пожиратели отыгрались сильнее всего. Не знаю точно, что произошло, но нашёл я его с распоротым животом, раздробленной головой и… отрезанным языком, который так к стати лежал рядом. А ещё на его шее было небрежно выжжено «Предатель крови». Мерлин, за что? Почему именно он?..       Малышка Джинни. Такая милая, но отважная. Она всего лишь хотела защитить брата, а её схватили. Бедняжка корчилась под Круциатусом около получаса. А потом Мальсибер и Крэбб-старший решили немного поразвлечься с девочкой. В процессе удовлетворения себя любимых они слегка не подрассчитали свои силы и «случайно» задушили Джинни. Я нашёл её в одном из разгромленных кабинетов всю в крови и порванной одежде.       Колин. Храбрый малый. Всегда рвался на подвиги, всегда хотел спасать людей. А сам себя не уберёг. Братья Лестрейндж запытали мальчишку до полубезумного состояния, а после скормили Нагайне. Вот уж точно, Упивающиеся смертью.       Невольно вырывается истерический смешок. Чёрт, нервы расшалились. Достаю из внутреннего кармана рубашки пачку маггловских сигарет. Забавно, они совсем не пострадали с тех самых пор, как я пошёл в Запретный лес на встречу к Волдеморту. Беру одну и с помощью лёгкого Инсендио прикуриваю. Дым постепенно наполняет лёгкие и становится легко. Не хочется ни о чём думать. Но, конечно, вовремя, как всегда, в голову закрадываются мысли о тебе. Выпускаю струю дыма и снова смотрю вниз. Даже несмотря на ужасное зрение я понимаю, что тебя там нет. Неужели ушёл? Жаль. Мы так и не поговорили. Делаю ещё одну затяжку и сажусь на пол, облокотившись о стену. Закрываю глаза и выдыхаю дым, откинув голову назад. Кажется, легче.

***

      Не знаю, сколько прошло времени, но практически все убитые находятся в Большом зале. Некоторые профессора помогли мне переправить родителей в семейный склеп, а сейчас мы вернулись, чтобы продолжить разгребать обломки, что раньше назывались школой. Дома оставаться было невозможно, слишком свежа боль потери, но и работать сейчас настроения совершенно нет. Осматриваю присутствующих. Тяжело вздыхаю и качаю головой: снова нет. Пойти пройтись, что ли. Возможно, удастся найти его.       Выхожу из Большого зала и решаю пойти на башню астрономии. Может быть, он там. Не знаю, зачем бы ему понадобилось находиться именно там, но вдруг предчувствие не обманывает? А вдруг он действительно на башне и… Ага, и ждёт тебя. Не мели чушь. Кому ты нужен? Единственные люди, которые ценили тебя просто за то, что ты есть, несколько часов назад были похоронены в семейном склепе.       Внутренний голос — очень противная вещь, решаю я, поднимаясь по почти разрушенной лестнице. Право слова, неужели он спасал меня из Адского пламени только потому, что искренне ненавидит? Ну не может человек рисковать своей жизнью ради того, кого презирает. Не может… Ненависть тоже сильное чувство, знаете ли. Мерлин, неужели я потихоньку схожу с ума? Говорю сам с собой, рассуждая о каком-то романтическом бреде. Истинный Малфой, ничего не скажешь.       Смотровая площадка возникает передо мной совершенно неожиданно. Продуваемая ветром, она кажется совсем пустой и неприветливой. Аккуратно ступая, тихо направляюсь к перилам. И через секунду останавливаюсь, поражённо глядя вниз. Поттер. Он здесь. Сидит на холодном полу, запрокинув голову, и курит. Его волосы в привычном беспорядке, одежда измята и запачкана. Нужно, наверное, как-то завязать разговор.       — Поттер.       Гениально. Больше тебе в голову ничего не пришло, да? Гриффиндорец даже не вздрагивает, спокойно открывает глаза и немного расфокусированным взглядом смотрит на меня. Вскоре в зелёных глазах — они кажутся меньше за стёклами очков — мелькает узнавание, и он кивает.       — Малфой.       Ну, вот и познакомились. Да, видимо, разговор не завяжется. Да и глупо, наверное, сейчас о чём-то говорить. Мы оба стали жертвами бессмысленного кровопролития. Оба потеряли близких и дорогих людей. Да, определённо, для разговоров сейчас не самое подходящее время. Но язык мой никогда не взаимодействовал с мозгом, поэтому:       — Здесь холодно.       Боже, что я несу? Зачем я вообще что-то сейчас говорю. Идиот. Влюблённый идиот.       — Сейчас май. Нормально.       Ответ спокойный, можно даже сказать — равнодушный. Как и он сам. Так непривычно… Обычно его можно читать, как раскрытую книгу; из него бьют энергия и эмоции. А сейчас…       Набрав побольше воздуха, хочу сказать следующую фразу — такую же глупую, как и предыдущие — но взгляд неожиданно останавливается на лице Поттера. На левой щеке глубокий шрам, кровь из которого сочится уже не так сильно. Нижняя губа разбита, ссадина на подбородке и мелкие раны на шее. Чёрт, как этого можно было не заметить раньше?       — Ты весь изранен. Тебе нужна помощь медиков.       — Нет. Всё в порядке.       Ну да, мы ведь герои, нам не страшны какие-то там раны. Когда-нибудь его героизм сведёт Поттера в могилу. Хорошо, что не сказал этого вслух, умник.       Переубедить его невозможно, да? Что ж, думаю, он не будет против моей компании. Если бы был против, давно бы послал в тебя какое-нибудь заклятие или сбросил с башни.       Пытаюсь не обращать внимания на внутренний голос и усаживаюсь на холодный пол рядом с героем. У него снова закрыты глаза, он снова курит. Мерлин, сколько можно? Около него несколько окурков. Маггловская дрянь. Кривлюсь и стараюсь, по возможности, не вдыхать этот ужасный смог. Поттер усмехается, будто видит, что я делаю.       — Что ты чувствуешь?       — Пустоту. Рона нет, Гермионы нет. Что я ещё могу чувствовать?       Знает. Ну конечно он знает о смерти друзей, идиот. А ты — молодец. Больше в твою пустую голову ничего не пришло? Да, правильно, давай будем добивать его ещё больше. Виновато опускаю голову и тихо проговариваю:       — Прости.       — Всё нормально, — снова этот равнодушный голос. Который неожиданно срывается, когда Поттер произносит: — Прости, что не смог спасти жизнь Нарциссе и Люциусу.       Два сапога пара. Видимо, Поттер тоже не особо церемонится в выборе слов. Сразу в памяти возникают картинки недавнего прошлого. Бледная, с почти синими губами, мама. Её грязное светлое платье пришлось сменить, предварительно «заделав» дыру в груди. Спасибо, мадам Помфри.       Отцу же Маккошка постаралась срастить раздробленные кости. Получилось не очень, но всё же теперь он не выглядит безвольной куклой.       Сначала казалось, что они просто спят. Что ещё чуть-чуть — и они откроют глаза. Но нет. Чуда не произошло. В тот момент, когда я сидел на сырой земле у гроба матери, было лишь одно желание — узнать, кто сделал с ними это, и размазать мозги этих уродов по стенке. Руки чесались до невозможности. Хотелось лично прикончить всех, кто хоть как-то причастен к смерти родителей.       Потом мадам Помфри, которая решила остаться со мной и позже помочь добраться до школы, влила в меня какую-то гадость. И с того времени я абсолютно спокоен. Наверное, стоит сказать ей огромное спасибо.       Интересно, может, она и Поттера этим напоила? Ну как ещё объяснить то, что он совершенно не эмоционален? Зная его характер, можно было предположить, что он один из первых помчится ловить оставшихся Пожирателей. В том-то и дело, что ты его совершенно не знаешь.       Видимо, я молчу достаточно долгое время, потому что даже Поттер начал подозрительно коситься на меня.       — Не стоит. Ты ни в чём не виноват.       По сути, это действительно так. Это же не его вина, что Тёмный Лорд вдруг захотел избавиться от младенца. И совсем не виноват в том, что поспособствовал возрождению красноглазого монстра. Да и вообще, какое отношение он имеет к тому, что случилось с родителями?       Перевожу взгляд на Поттера. Тот докуривает очередную сигарету и встаёт с пола. Отряхивает джинсы и вдруг неожиданно — наверное, даже для самого себя, потому что в глазах проявляется какой-то затаённый страх — протягивает мне руку.       — Давай уйдем?       Почему-то вспомнился первый курс. И те обида и злость, которые я испытал, когда ты отказал мне в дружбе. Да, знаю, вёл себя, как идиот. Но я всего лишь хотел произвести на тебя впечатление. Произвёл, да, правда, не такое, как планировал.       А тот случай с драконом?.. У хижины Хагрида я оказался случайно. Хотел уже идти в замок, как неожиданно услышал ваш разговор о драконьем яйце. Знаешь, мне всегда хотелось вживую увидеть этих животных. Вот я и заглянул в окно, надеясь незаметно понаблюдать за детёнышем дракона. А потом всё как-то вышло из-под контроля и получилось то, что получилось.       И сейчас к сердцу подступает какое-то необъяснимое чувство, похожее на растерянность, волнение и что-то ещё. Не знаю, чем я сейчас руководствуюсь, но хватаюсь за твою руку и чуть слышно, почти одними губами произношу:       — Давай.

***

      Твоё появление кажется неожиданным. Я уж было начинаю думать, что у меня едет крыша и начались галлюцинации. Но нет, это чёртова реальность, и передо мной действительно стоишь ты. Неестественно бледный, с большими тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами — это вообще что-то новенькое! — и абсолютно спокойный. Никогда ещё на моей памяти ты не был таким. Вежливо-холодным — да, почти всегда, но спокойным — никогда.       Разговор с самого начала кажется каким-то сюрреалистическим. Думаю, ты и сам это понимаешь. Поэтому мне не приходит в голову ничего лучше, кроме как предложить уйти. На самом деле я ни на что особо не надеюсь. Действую больше по наитию, нежели по какому-то конкретному плану.       И вот, ты стоишь в нескольких дюймах от меня, не зная, чего ожидать. Я сам не знаю, что делать. Разве что… В голове зажигается лампочка. Идея кажется такой же химерической, как и разговор. Но нам всё равно терять нечего, хуже уже точно не будет.       Расстёгиваю несколько пуговиц на рубашке и достаю небольшой кулон. Извивающаяся ящерица из серебра. Порт-ключ в дом на площади Гриммо, подарок Сириуса. К слову, я так им никогда и не пользовался. Не было необходимости. А сейчас, на мой взгляд, очень подходящая ситуация, чтобы воспользоваться этим бесценным подарком.       — Возьми меня за руку и не отпускай, что бы не произошло, — говорю я. Ты вновь нерешительно касаешься моей ладони, и на секунду я забываю, как дышать. Твоя рука холодная, но невероятно приятная на ощупь. Мерлин! Пару раз моргаю, чтобы прийти в себя и негромко произношу, стараясь говорить чётко и ясно: — Puro sangue .       Несколько долгих секунд ничего не происходит, и я начинаю понимать, что просчитался в выводах. Но вдруг какая-то невидимая сила будто выталкивает нас с астрономической башни. Внутренности скручивает, как при аппарации. Но, слава Мерлину, всё заканчивается так же быстро, как и начинается. Открыв глаза и оглядевшись, понимаю, что мы стоим в неприветливом коридоре дома номер двенадцать на площади Гриммо.       — Это как? — хрипло спрашиваешь ты, осматривая старинные стены и картины.       — При нападении на Хогвартс Пожиратели сбили все защитные чары, которые были там установлены. Да, в этом им надо отдать должное: не каждый в силах справиться с таким количеством заклинаний из раздела Высшей магии. Поэтому теперь из Хогвартса можно спокойно аппарировать или же перемещаться с помощью порт-ключей, что, собственно, мы и сделали. Мои предположения оказались верны.       — А… а где мы?       — Дом Блэков. Очень негостеприимный, но всё же. Кричер!       Тут же появляется старый домовик, кряхтя и что-то бубня себе под длинный нос. Грязная наволочка, которая на нём надета, наводит на мысль подарить ему одежду.       — Чего изволит молодой хозяин, сэр? Кроме как осквернять поместье благороднейшего семейства Блэков.       — Кричер, я всё слышу, — холодно отвечаю я. — Приготовь кофе, пожалуйста, и растопи камин. Холодно.       Эльф недовольно бурчит и исчезает с громким хлопком. Упрямое создание. Никак не хочет принимать меня в качестве нового хозяина. Мне в общем-то всё равно. Я всё равно не собираюсь жить здесь. Как Сириус не мог назвать это место домом, так и я никогда не смогу. Слишком мрачно и какая-то отталкивающая энергетика. Возможно, из-за того, что Блэки всегда славились пристрастием к Чёрной магии и тёмным ритуалам. Сириус говорил, что в библиотеке где-то даже есть книга, написанная на парселтанге. Признаться честно, было бы интересно прочитать её. Но, к счастью или к сожалению, способность говорить со змеями исчезла вместе с куском души Волдеморта.       Немного вздрагиваю, когда ты кладёшь свою ледяную руку на моё плечо. На мгновение кажется, что моё время настало, и за мной пришла тётушка Смерть. Поворачиваю голову и встречаюсь с тобой взглядом. В твоих глазах нет ничего особенного, они бледно-серые с льдисто-голубыми вкраплениями. Но тем не мене в них хочется смотреть вечно, возникает желание утонуть и раствориться в них. Моргаю и, брякнув извинения, приглашаю в гостиную.       Тёмное помещение радует хотя бы тем, что здесь уже не так холодно. Может, стоит пересмотреть своё мнение насчёт Кричера? Говорю, чтобы ты присаживался, указывая на диван и два кресла, а сам усаживаюсь на пол, облокотившись о диван. Вот так мы сидели с Сириусом, когда я гостил у него на каникулах. Он рассказывал истории из своей молодости, показывал фотографии родителей и даже поведал мне о девушке, к которой испытывал сильные чувства и которой хотел сделать предложение. Но Азкабан сломал все его мечты на счастье.       — … хозяин?       Домовик на трясущихся руках протягивает мне чашку, в которой дымится ароматный напиток, а сам ехидно скалится. Хотя, боже, что я несу? Совсем параноиком стал. Киваю и забираю чашку. Оглядываю гостиную в поисках Малфоя. Тот обнаруживается на диване рядом со мной. Не знаю, что произошло, но, кажется, всё спокойствие слетело с него. Сейчас он выглядит весьма напряжённым. Его челюсть сжата, крылья носа раздуваются с каждым вдохом-выдохом, жилка на шее подрагивает.       Отпиваю немного кофе. Чувствую, как горячая жидкость медленно передвигается из глотки, обжигая пищевод, а затем оседает в желудке. Странное чувство, но… такое необходимое, что ли. Так я хотя бы понимаю, что всё ещё жив. Потому что со смертью Гермионы и многих Уизли смириться тяжело. Проще сойти с ума, закрывшись в себе, и представить мир-иллюзию, где всё хорошо. «Но это не выход!» — твердит внутренний голос. Тембр напоминает Гермиону. Да я и сам понимаю, что Авадой себе в лоб ничего не решишь. Но так трудно поверить, что близких людей нет. Совсем.       Резкий выдох сзади заставляет обернуться. Поворачиваю голову и вижу тебя. Твои глаза… они… в них столько ненависти, злости и чего-то ещё. Я почти не удивляюсь, когда ты вскакиваешь с дивана и буквально вылетаешь из гостиной. Смотрю на твои широкие шаги, напряжённую спину, и… продолжаю сидеть на месте. Не потому, что всё равно, просто… незачем. Мы не друзья. Мы никто друг для друга. Я не имею никакого права останавливать тебя.       Опускаю взгляд на свои ладони: пальцы дрожат. Сжимаю кулаки, пытаясь скрыть приступ слабости, зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Я чувствую, как живот поднимается на вдохе и опускается на выдохе. Повторяю так ещё несколько раз, параллельно ставлю стопы на пол. Легче не становится, но руки немного перестают дрожать. Открываю глаза, смотрю на дверной проём и вижу твою светлую макушку в конце коридора. Ты стоишь, наверняка тяжело дыша, а в следующий момент — резко, яростно и наверное даже ожидаемо — ударяешь кулаком в стену. С потолка явно что-то сыпется.       — Я не могу, не могу, не могу!       Складывается ощущение, что ты рычишь. Утробно, устрашающе.       — Я отомщу! Пусть все сдохнут!       Это похоже на срыв, неконтролируемый взрыв ярости и отчаяния. Если он сейчас уйдёт в таком состоянии — он сделает то, о чём потом будет жалеть. И это останется на твоей совести.       Поднимаюсь с пола и аккуратно, будто боясь спугнуть — хотя, по сути, так и есть — выхожу в коридор. Волшебная палочка автоматически оказывается в руке, и на её конце загорается небольшой огонёк. Медленно провожу ею из стороны в сторону, выхватывая в темноте твой силуэт. Напряжённая спина и плечи, тяжело вздымающаяся грудь и — неожиданно — тихий всхлип.       — Драко.

***

      Горло сжимает так, будто кто-то держит меня за шею. Дышать тяжело, я как будто задыхаюсь. Руки дрожат, пальцы не слушаются. В висках стучит — глухо, больно, словно кто-то бьёт изнутри.       Не могу. Не могу. Не могу.       Хочется ударить ещё раз. И ещё. Пока не сломаю стену. Пока не сломаю себя. Пока хоть что-то не перестанет болеть. Но боль только растёт, поднимается по груди и давит, давит, давит…       Почему они? Почему я? Почему всё так?       Кто-то стоит позади. Чувствую взгляд — горячий, прожигающий. Поттер. Конечно. Он всегда появляется не вовремя. Всегда смотрит так, будто видит меня насквозь. Ненавижу. Не хочу, чтобы он видел меня таким. Но ноги не двигаются. Я как будто застрял в собственном теле.       Если я сейчас уйду — я разнесу всё к чёртовой матери. Или себя. Или кого-то ещё. В моменте становится страшно от осознания: я теряю контроль.       — Драко, посмотри на меня.       Твой голос звучит где-то не здесь, где-то далеко, как будто под толщей воды. В ушах что-то звенит, резко и неприятно. Зажмуриваюсь и выдыхаю сквозь стиснутые зубы.       Проклятье.       — Давай, Драко.       И вдруг всё меняется. Не от звука, не от слова. От касания.       Твоя ладонь ложится мне на плечо — тёплая, тяжёлая, настоящая. И мир, который только что рвался на части, будто замирает. Я не понимаю, что происходит. Просто… чувствую. Это тепло. Оно пробивается сквозь кожу, сквозь напряжённые мышцы, сквозь ту самую боль, что давила изнутри.       Я цепляюсь за это ощущение, как утопающий. Неосознанно. Инстинктивно.       Гул в ушах становится тише. Дыхание — всё ещё рваное, но уже не такое удушающее. Пальцы перестают дрожать так сильно. Впервые за всё это время у меня получается выдохнуть.       Потому, что ты рядом. Потому, что ты коснулся.       Я медленно поднимаю голову и вижу твою руку на своём плече — крепкую, уверенную, будто ты держишь меня, чтобы я не развалился. И в этот момент я понимаю: если ты уберёшь её, я снова сорвусь. Снова уйду в ту тьму, где нет ни воздуха, ни мыслей, ни меня.       — Драко, — повторяешь ты, уже ближе, тише, почти шёпотом. — Пойдём.       Я не двигаюсь. Не потому, что не хочу, а потому, что боюсь, что, если сделаю шаг, ты отпустишь. Но ты будто чувствуешь это. Твоя ладонь скользит чуть ниже, к локтю, и ты мягко, но настойчиво направляешь меня вперёд.       Я позволяю.       Ноги сами делают шаг. Потом ещё один. Ты ведёшь меня, как ведут человека после обморока — медленно, аккуратно, будто я могу снова упасть. И, Мерлин, я действительно могу.       Коридор расплывается перед глазами. Я слышу только своё дыхание и звук твоих шагов рядом. Ты не говоришь ни слова. И я благодарен за это.       Мы возвращаемся в гостиную. Комната тёплая, пахнет древесиной и огнём. Ты усаживаешь меня на диван и укрываешь мягким пледом. Пушистый, тёплый, приятный. Он пахнет жасмином и фиалкой. Как мама… В груди снова что-то сжимается, что-то тянущее, болезненное. Делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, будто пытаюсь удержать мамин аромат. Пальцы сжимают ткань так крепко, что белеют костяшки.       — Она всегда так пахла. Мама, — голос срывается, но слова потоком льются из меня, как лава из извергающегося вулкана. — Говорила, что жасмин помогает расслабиться. Поэтому всегда распыляла эфирное масло у себя в комнате. Я любил сидеть там, с ней, в тишине. Как будто бы действительно расслаблялся. Глупости, конечно, но я верил.       Замолкаю и чувствую, как по щеке скатывается одинокая слеза. Утираю её пледом и шмыгаю носом. Нельзя. Ты не должен видеть мои слёзы. Никто не должен.       — А отец… он не умел обнимать и поддерживать. Он просто стоял рядом, иногда хлопал по плечу. Я всегда делал вид, что этого достаточно, а потом шёл к маме. Её объятия всегда были нежные, тёплые, успокаивающие… Она говорила, что я должен быть сильным. Но не так. Не такой ценой…       Снова замолкаю, выдыхаю судорожно и рвано. И в моменте становится очень тихо. Ни шума в ушах, ни сердцебиения, ни учащённого дыхания. Ничего. Тишина. Слишком ощутимая, слишком тяжёлая. Неосознанно перевожу взгляд на тебя — и замираю.       Ты сидишь на другом конце дивана и смотришь в одну точку. Кажется, будто даже не моргаешь. Пальцы на руках заметно дрожат. Ты поднимаешь на меня глаза, и я вижу, как в тебе что-то ломается. Дыхание вмиг сбивается, ты начинаешь часто моргать, будто пытаясь сдержать то, что рвётся наружу. Ты закрываешь глаза — и в следующий миг я замечаю, как по твоим щекам начинают течь слёзы. Нет ни всхлипов, ни криков. Просто… тишина.       И почему-то от этого становится больно.

***

      Тишина давит. Слишком плотная, вязкая и удушающая. Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух будто застревает в груди. Пальцы дрожат. Я сжимаю их в кулаки, но дрожь только усиливается.       Не сейчас. Держись.       Но тело не слушается. Глаза щиплет, и я моргаю быстро и резко, будто это может остановить то, что поднимается внутри. Не помогает. Слёзы всё равно текут. Тихо и беззвучно. Просто катятся по щекам, и я даже не чувствую момента, когда они появляются. Горло сжимает. Трудно сглотнуть. Трудно дышать. Трудно… быть.       Я опускаю голову, пытаясь спрятать лицо, спрятать себя или хотя бы сделаться меньше. Но ты всё равно уже увидел. Твой взгляд на удивление внимательный, даже слишком. Я не выдерживаю. Закрываю глаза, но слёзы всё равно текут.       Я устал. Мерлин, как же я устал. Всё внутри тянет вниз, будто кто‑то выдернул опору, и я падаю куда-то в пустоту.       Дыхание сбивается. Короткие вдохи, рваные выдохи. Я пытаюсь их выровнять, но не получается. Слишком много всего, что годами держалось взаперти.       Ты смотришь пристально. И почему‑то от этого становится стыдно и неловко. Потому что я не должен был… не должен был показывать это тебе. Вообще никому. Но я не могу остановиться. А ты не отводишь взгляд, всё продолжаешь смотреть, продолжаешь быть рядом. И в этом взгляде нет жалости. Есть что‑то другое, настоящее. И это… добивает окончательно.       Плечи опускаются, спина сгибается. Я выдыхаю — длинно и тяжело — и чувствую, как что‑то внутри меня трескается. Не больно, просто… неизбежно. Я как будто всегда чувствовал, что ещё немного — и оно взорвётся. Не взорвалось — сломалось.       Я не могу больше держать себя в руках.       Слёзы всё ещё текут, и я даже не пытаюсь их стереть, на это просто нет сил. Только моргаю, и от этого становится ещё мокрее. Горло сжимает так, что трудно вдохнуть. В груди — пустота, холодная и болезненная.       Неожиданно — я даже вздрагиваю — диван едва заметно прогибается, и ты неспеша и осторожно придвигаешься ближе. Недостаточно для того, чтобы упрекнуть в нарушении личного пространства, но достаточно для ощущения присутствия.       Поднимаю голову и замечаю, что плед соскальзывает с твоего плеча, но ты тут же подхватываешь его и накрываешь нас обоих. Тепло, мягко, пахнет жасмином — обволакивающе и глубоко. Ты укрываешь меня так, будто боишься задеть, потревожить. Но вместе с тем — очень бережно и аккуратно. Руки по-прежнему дрожат, пальцы покалывает и хочется разрыдаться, громко и отчаянно.       И вдруг одна твоя рука ложится мне на грудь, поперёк, а вторая — на спину. Я оказываюсь в кольце твоих холодных рук. Ты не притягиваешь меня ближе, не двигаешься сам, а просто держишь, уверенно, но бережно. И этого оказывается достаточно, чтобы я развалился окончательно.       Воздух выходит из меня рывком, судорожно. Грудь сжимает так, что я сгибаюсь вперёд. Слёзы начинают литься безостановочно, горячими потоками. И сдержать их становится просто невозможно. Я всхлипываю — громко, неровно, болезненно. Потому что внутри всё разрывается от чувств, от мыслей, от осознания. Прикусываю костяшки сжатой в кулак руки, чтобы заглушить звук, но это абсолютно не помогает, а только делает ощущение безвыходности сильнее и ярче.       — Прости… — вырывается из меня. — Прости, что не уберёг… не защитил… не спас… Они… должны были жить… Прости…       Слова рвутся сами, как будто я держал их годами. Я цепляюсь за твой свитер, будто боюсь, что ты исчезнешь, если я отпущу. Рыдания вырываются с новой силой, неконтролируемо, так, что мне больно сделать вдох. Хочется убежать, спрятаться, забыться или хотя бы уткнуться в тебя, чтобы почувствовать тепло и что-то, что поможет выбить из груди этот ужасный, удушающий ком.       Будто прочитав мои мысли, но вероятно просто почувствовав необходимость, ты наклоняешься ближе. Ощущаю твоё дыхание на своём виске.       — Поттер… — твой голос низкий, тихий, почти шёпот, но в нём нет ни тени раздражения. Только тепло и что‑то ещё, глубокое и бархатное. — Хватит.       Ты сжимаешь меня чуть сильнее, будто удерживаешь.       — Ты… — делаешь вдох, медленный, тяжёлый, а затем я чувствую прикосновение твоего лба к моему виску. — Ты не обязан был их спасать. Никого не обязан был. Никогда.       Никто не говорил мне этих слов. Никогда. Но они ощущаются, как обрыв, прыжок в неизвестность — страшно, но после — такая лёгкость и свобода. Как будто за спиной вырастают крылья и не дают упасть в пучину отчаяния. Пауза затягивается, она долгая и тягучая, но такая… необходимая?..       Понимаю, что рыдания душат уже не так сильно. Грудь всё ещё как будто сжата внутренними тисками, но теперь я хотя бы могу дышать, поэтому медленно и длинно выдыхаю. Я ощущаю, что всё тело дрожит. Не от холода — от осознания, что внутри не осталось ничего. Пустота. Но в этот раз не холодная, а освобождающая, та, после которой обязательно будет что-то.       Я делаю глубокий вдох и ощущаю… ненавязчивую сладость жасмина. Хорошо и приятно. И с каждым вдохом дрожь становится слабее. Как будто… жасмин действительно помогает расслабиться.       Слёзы всё ещё текут, но уже просто… текут, без рыданий и боли. Как будто тело само отпускает то, что держало слишком долго. Голова тяжелеет, плечи опускаются. Я чувствую, как усталость накрывает меня волной — тёплой, мягкой, почти ласковой.       — Отдохни, — ты выдыхаешь это, почти касаясь губами моей кожи. Я чувствую. — Я здесь, рядом.       Эти слова проходят сквозь меня. Тело будто бы вмиг становится слишком тяжёлым, чтобы держать его. Опускаю голову на твоё плечо. Глаза закрываются сами, без усилия. Я всё ещё чувствую твою руку, твоё тепло, твоё дыхание у виска. По-прежнему держусь за твой свитер, мягкий и приятный, но уже не из страха, а от того самого чувства, которое я не могу назвать вслух. Мир становится мягким, тёплым, тихим. И в этой тишине я проваливаюсь в спасительный сон. Последнее, что я чувствую перед тем, как погрузиться в темноту, как ты осторожно проводишь рукой по моим волосам, а затем невесомо — или это уже сон? — касаешься губами моего лба и шепчешь: — Мы справимся, Поттер. Вместе.